Афиша
Анонс
Анфас
Аудио-видео
Аttention

Книга «Женщина на ветру» на ozon.ru


«Женщина на ветру»

(Отрывки из повести)

«Это чистая правда, потому что придумать на самом деле ничего невозможно: стоит только о чем-то подумать, даже фантастическом, как оно может произойти...»

(Из дневника женщины)


И далее: «Вчера мой начальник назвал меня Вероникой. Это имя не было для меня родным, оно отдаленно звучало в моем сознании, напоминая обо мне. «А почему бы и нет? — подумала я; Ника — победа, и это не есть плохо, тем более вместе с Верой». Всю свою жизнь я верила в эту победу, но моя война идет и по сей день. Я устала от нее, и хотела бы знать, наконец, кто победил. Ведь с самого рождения прошло 44 года, как ни крути, как ни меняй местами, а суть всё та же — 44. Может быть мне пора понять, почему я иду туда, куда хочется, а прихожу совсем в другое место. Вероятно, что-то происходит с вращением Земли, со Временем, с Пространством, с Космосом, с Человечеством, с Дорогой, наконец. Ну, что-то ведь происходит? Я точно знаю, что это не зависит от скорости движения и от того, какая при этом погода. Я, видимо, самый неудачный эксперимент природы, если не способна объяснить себе то, что не могла объяснить в 20 лет. Это только думают, что люди с годами становятся мудрее; они просто вы?нуждены казаться умнее — возраст обязывает, и еще — они перестают задавать себе «вечные вопросы», чтобы не выглядеть идиотами. Те, кто продолжают это делать — становятся писателями (все-таки звучит заманчиво).

Жизнь еще и еще… Дело в самом процессе, а не в финише. Не надо только спешить.

  

«Просыпайся, Вероника!» — вот так сказать себе утром, — и проснуться совсем, а не просто открыть глаза, постоять под душем, выпить кофе, и, не понимая, кто это в зеркале смотрит на тебя, подкрасить губы. Проснуться — значит понять, что ты такое же явление природы, как утро, дождь на листьях (больше его не видно нигде, но он все равно есть, потому что это питерский дождь). Да разве об этом думаешь, когда всё так…

«Вставай, Верочка, ну перестань баловаться, вставай!» — тормошила меня изо всех сил сестра. Родителей не было дома, и она, полусонную меня, просившуюся на горшок, пыталась поставить на ножки. Я повисла у нее на руках, упав головой на плечо, и не шевелилась. Эта болезнь называлась «полиомиелит». У меня было: два с половиной года жизни, и полный паралич…

  

В последнее время я вспоминаю только хорошее из своей неудачной попытки быть любимой. Цветы орхидеи, плиточка шоколада у кофейной чашки, пока я стою под душем, чуть колючая щека, прикасающаяся к моей щеке. И глаза, открытые, кажется, до самого дна (может быть, это было на самом деле, но не со мной, т.е. той женщины нет — ты ее погубил, заставив жить твоей, а не своей жизнью). Но я еще помню музыку, когда при звуках скрипки мне казалось, что приподнимаюсь над креслом, и твоя рука держит меня (ты боялся, что я улечу?)…

  

Я сидела во всем белом с головы до ног: белая больничная рубаха, белая косынка, белые бахилы, белое лицо. От холода, меня трясло, потому что кафельные стены блестели, словно покрытые льдом. Из другой комнаты доносились веселые голоса хирургов, они мыли руки и шутили с медсестрами, Я не могла успокоиться, когда мне на лицо надели маску, и нежный голос сказал: «Начинай считать, сейчас будешь спать.» Я падаю куда-то вниз, потом меня закручивает в воронку, я вращаюсь, лечу — и улетаю совсем.

  

Мои воспоминания и описания трудно назвать дневником, потому что в них нет последовательности календарной и смысловой, но мне кажется, что именно так мы думаем, как будто живем одновременно в трех измерениях времени: прошлого, настоящего и будущего. Вдруг что-то унесет вперед мои мысли, и я уже представляю так живо всё, словно это произошло, и, опомнившись, бегу выключать закипевший на плите чайник. То какой-то забытый запах вызовет такие четкие подробности — до телесного ощущения, перебросит в далекое время, где я почувствую себя ребенком, стоящим с пустой комнате, из которой уже вывезли мебель, и только елочный колокольчик — на подоконнике. Я беру его и звоню так отчаянно, что звук отзывается в пустых стенах, я звоню по своему детству, по прожитой здесь жизни, я прощаюсь, И остаюсь навсегда, в этом пустом доме, потому что там теперь будет жить эта двенадцатилетняя девочка, а я уезжаю далеко. На самом деле мы умирали столько раз.

  

Каждый день приносит столько солнца, сколько мы можем вместить в себя, и столько неба, сколько наши глаза сумеют вобрать. Я не могу увидеть больше или понять больше, чем способна это сде?лать в данный момент. Порой мы говорим себе: «Ну что же, куда же смотрели мои глаза?..» Возможно, они смотрели иначе, потому что я была другой тогда. Мысли текучи, как реки, чувства летучи, как ветер, огонь и тот гаснет. Не надо судить себя с горы, на которой стоишь сегодня, ведь чтобы на нее подняться, нужны были силы, кото?рых тогда еще не было у тебя.

  

Машину стукнул по колесу огромный рефрижератор, отец не справился с управлением, когда ее начало дергать в разные стороны, — и мы полетели в кювет, далеко от дороги, перевернувшись в воздухе и опустившись на колеса, упершись фарами в дерево. Я с переднего сидения оказалась на заднем — рядом с мамой. Летая по машине, я билась головой о разбитые окна, видно потому у меня текла кровь со лба. Машина была разбита, но стеклянные банки с овощами, которые стояли в ней — даже не треснули.

  

Я не очень верю в выражение патриотизма в форме американского флага на трусах, мне кажется это гораздо проще — в наших ощущениях. Когда я летом отдыхала у родственников в Терпенье, мне казалось, что там легче мне ходить, дышать и радостнее просыпаться. Я выхо?дила во двор, садилась на старую кровать, покрытую досками и мягкими одеялами, над которой был навес, увитый виноградными лианами с висящими тяжелыми гроздьями, и чувствовала, как блестящие черные виноградины дополняют своим ароматом запах черного кофе, который я пила по утрам из какой-то старенькой чашки с царапинами времени, напоминающими мне иероглифы, я это придумала сама и читала их, проводя пальцем, как слепая: юг — Украина, Египет — край земли — островок планеты — затерянное место в пространстве, где я пью кофе, спрятавшись в листья винограда, сливаясь с общей картиной, я здесь всегда была и всегда буду.

Даже сейчас в сыром питерском октябре — я допиваю свой кофе, прищурясь от яркого, но еще не жгучего солнца моего прошедшего лета.

  

Идет человек по улице и вдруг он чувствует, что ему нужно сейчас же войти в этот дом, подняться по лестнице, нажать кнопку звонка и увидеть ее — проснувшуюся, непричесанную, улыбающуюся растерянно от неожиданности и обнимающую его — холодного и мокрого:

— На улице дождь?

— Нет, это мои слезы

— Теперь тебе лучше?

И он целует меня. Я тычусь носом в его плечо, зарываюсь лицом в колючий свитер и мне уже ничего не страшно. Сейчас он войдет в комнату и будет солнце, наступит утро, распустятся все цветы в горшках и заиграют скрипки, но об этом будем знать только мы, сидя на кухне и позвякивая маленькими ложечками, как серебряными колокольчиками. Куда мы летим по незнакомой дороге, в каком веке, в какой жизни? Любимый, я могла бы сказать тебе столько тихих слов, которые произносят шепотом. Мои руки хранят тепло приморских песков, и волны разгладили мою кожу, чтобы ты ласкал меня. Одинокая женщина на ветру — грустное зрелище для того, кто понимает. Но голова приподнята, спинка прямая, она сама делает свою жизнь, потому что ни?кто не хочет взять ее руки в свои и сказать: «Я пришел, теперь тебе станет легко, я помогу, и тебе не надо будет прятать свои глаза под красивыми черными очками, чтобы проходящие мимо мужчины вдруг не заметили бы в них этой тоски».

  

Мне кажется — я потеряла вкус жизни, я забыла и запила его слезами. Но мне еще приятно, когда нежаркое солнце скользит по моему лицу, тогда я вспоминаю себя маленькой девочкой и говорю: «У тебя еще все впереди» В волосах бежит седина, и от носа к губам тянется дорога печали: «У тебя еще всё впереди».

  

…Но, если честно — бойцами мы не были, нам больше нравился тот флер художественного беспорядка в нашей жизни и в наших мозгах, разговоры о литературе, философии, где каждый имел возможность блеснуть такими словами как Фрейд, Ницше, дао, Сартр, катарсис, Камю, персони?фикация, «В ожидании Гадо», эго, Кришна, «Эклизиаст», экзестенциолизм««Так говорил Заратустра», медитация, индийские раги, черный квадрат Малевича, и многое другое, входившее и выходившее из нас, являясь как-бы, элитарным подспорьем, как и сухое вино, и пачка «Беломора» в трепетных пальчиках субтильной барышни не то актрисы, не то поэтессы, короче — существа неземного.

  

В то время за инакомыслие «стеснялись» сажать в тюрьму, но было много других вариантов, об этом могли бы лучше рассказать постаревшие мальчики из КГБ. Но может быть захотят теперь назвать своеобразной борьбой за свободу повальный поход в кочегары, пожарники и дворники молодой творческой поросли, наверное, это звучало бы романтичнее, но примитивнее думать, что там было спокойнее писать, печатать на машинке свои творения, читать Махабхарату и Соловьева, индийские мантры и магометанские сутры, чернокнижную лабуду и кричать об этом друг дружке подвыпившими голосами.

  

Снег метет не по-детски (как говорит мой сын), а я еще живу летом, морем, мое тело жаждет солнца, моя душа — любви, но это в другое время и в другом месте и, может быть, увы, не со мной…

Я включаю воду — водопад обрушивается в ванну, к струе подношу крышечку с пенной жидкостью и всё становится пахучим, воздушным и легким, белая пена поднимается все выше, сейчас она взлетит над ванной; скорей туда — в тепло и благодать, в чистоту и нежность, обернуться этими облаками, закрыть глаза и поплыть…

 

© А. Фролов, 2007–, вёрстка и дизайн