Афиша
Анонс
Анфас
Аудио-видео
Аttention

Книга «Женщина на ветру» на ozon.ru


«Встречай меня вчера»

(Отрывки из повести)

1

«Чудеса не противоречат законам природы. Они противоречат лишь нашим представлениям о законах природы».

(Августин Блаженный)


В длинном, черном, потертом пальто Родион Раскольников стоял у края дороги и ловил такси, и какие-то, невесть откуда, подбежавшие две девицы быстро впорхнули в машину, пытаясь закрыть дверь, которую он всё еще не отпускал, но в его движении не было ни агрессии, ни обиды, он, словно, забыл себя на этой дороге, оставаясь в какой-то нерешительности перед самим собой. Затем, убрав медленно руку, так и застыл в расстегнутом пальто, болтающемся на его тощей фигуре.

«Господи, ведь бывает же такое!» — подумала Александра, глядя на него, и чуть не пропустила свой автобус, который уже пыхтел рядом, впихивая в себя толпу людей, истерзанных долгим ожиданием. Протиснувшись во внутрь, и обретя свой кусочек пространства, она все еще пыталась увидеть его, но головы, плечи и локти, торчащие со всех сторон, не давали досмотреть историю до конца. Хотя раньше ей казалось, что конец этому был еще в девятнадцатом веке, когда Федор Михайлович поставил точку, и старый туберкулезный Петербург навсегда растворился в темной воде Невы. Но мало ли, как может закончить свою историю писатель, проснувшись, допустим, в замученное туманом утро и, увидев в окне, как, незамеченный извозчиком, молодой человек, переходящий дорогу, вдруг падает на мостовую под копыта лошади. Но почему обязательно кто-то должен погибнуть — или он, или старушка процентщица? Пусть она сидит себе дома в своем древнем капоте и пьет «кофий», а он у метро «Гражданский проспект» — ловит машину и очень торопится, дай Бог, чтобы не к ней… «Бывает же такое, — стучало в голове». И кто-то оглушительно орал в ухо: «Девушка, вы сейчас не выходите?»

Что же, в самом деле, сегодня случилось? Какой-то жуткий сон заставил ее проснуться посреди ночи, чувствуя холод в ногах и онемевшие кисти рук. Она пыталась успокоиться, но дрожь, напоминающая мелкий дождик, охватывала ее и не давала расслабиться: «Надо накапать корвалол, это — нервы», — подумала Александра, и ей стало страшно, словно что-то тяжелое нависло над головой, и вот-вот упадет сверху и раздавит ее: «А всё потому, что я совсем одна в такую минуту, когда нельзя быть одной…» Рука нащупала выключатель, и вспыхнул свет ночника. Саша увидела, как чья-то тень скользнула с кресла и тут же исчезла. Комната показалось чужой, то есть, всё было узнаваемо, но чужой здесь являлась она сама, будто находилась в гостях, а хозяева только что вышли в сад, не ожидая столь раннего визита. Через распахнутые двери веранды Саша увидела, как по усыпанной песком дорожке идет мужчина с тросточкой, и женщина, в наброшенной на плечи белой ажурной накидке, а в руках у нее изящная небольшая корзинка, в которой лежат белые розы, вероятно, только что срезанные. Александра вышла навстречу… Ей казалось, что расстояние между ними было не столь велико, но, тем не менее, оно, как-будто не изменялось… Она открыла глаза, обнаружив, что все еще сидит одна на краешке мягкого дивана и ждет… Не понимая, что происходит, Саша сказала себе: «Не сходи с ума, ты же нормальная, взрослая женщина», но, сообразив, что говорит вслух, оглянулась вокруг, словно кто-то мог услышать эти слова. На кресле лежала кошка и смотрела ей прямо в глаза, улыбаясь, во все свои кошачьи усы. «Ну и морда же у тебя, Лёля, — наглая, хитрая, чему тут улыбаться…» И больше она не спала, просто лежала и смотрела, как на потолке мелькают кружева, сплетенные из веток деревьев, освещенных светом проезжающей машины.

«Значит уже почти утро, почти жизнь, почти все так же, как вчера, — подумала Саша». Поискав босыми ногами тапочки, влезла в них глубоко, и громко шлепая, направилась в ванную. Глаза еще не открывались под сильным водопадом: журчащим, согревающим и будоражащим, — пробуждающим ее уснувшие силы. Все происходило в той же утренней последовательности: душ, кофе, макияж, но не смотря на ранние сборы и порывистость движений, она опять опаздывала, потому что эта сумбурная беготня еще больше запутывала ее мысли и действия: на только что выглаженном платье возлежала кошка, старательно «делая педикюр» задней лапы, а оставленная на краю чашка с недопитым кофе, вздумала свалиться на пол, но еще и не разбиться при этом. Саша вытирала пол, изгоняла Лелю с насиженного места, потом задела рукой телефон, поймав его налету, невероятным образом, и попыталась хоть как-то заклеить ободранную кожу на каблуке… Ища в прихожей ключи, Александра думала обо всем сразу: выключен ли газ, утюг, взяла ли чертежи проекта, который доделывала вчера весь вечер, и оставила ли кошке воды в блюдце, и какое сегодня число… Саша уже хотела выключить свет в прихожей, перед тем, как закрыть дверь, но, бросив в зеркало взгляд, вдруг уронила ключи, и даже не нагнулась поднять их, потому что застыла на месте перед этим куском стекла: в зеркале была не она. Тогда Александра закрыла глаза, инстинктивно, бездумно, словно кто-то приложил к ним пальцы, повернулась спиной к зеркалу, и быстро схватив с пола ключи, выскочила, захлопнув с грохотом дверь. Ей показалось, что задрожала стена.


2

Другая женщина, на другом конце города, подошла к окну и задернула шторы. В комнате стало очень спокойно: абажур оливкового цвета рос на длинной деревянной ветке изящно и трогательно, коричневая бахрома нависала над креслом, и была в этом некая декадентская томность: тут же хотелось сесть и разнежится в тепле, призакрыв глаза, и посмотреть на все вокруг сквозь шелковую вуаль, сквозь эти тонкие нити, в которых запутался свет (или взгляд?)… Но, смахнув с журнального столика крошки печенья в недопитую чашку чая, оставленную, как всегда сыном, она вышла на кухню. Потом, словно смотритель обители, обошла все углы своего дома, скорее, по привычке, чем по необходимости, выключила везде свет, подергала ручку двери — заперта ли, и подошла к расстеленному дивану, на котором уже спал муж. Костя всегда брал книгу — почитать перед сном, но в последнее время он засыпал, чуть ли не на первой странице. Она шутила, что литература для него из сферы искусства перешла в медицинскую сферу, вернее, стала успокаивающим средством, но понимала, что он действительно очень устает на работе. Вынув книгу из рук, она легла рядом, и еще долго смотрела на него в темноте, почти не видя лица, но, чувствуя, зная каждую его черточку, — она бы смогла нарисовать его по памяти. Ведь когда-то неплохо рисовала и хотела стать дизайнером, но все вышло иначе, а потом, встретив Костю — влюбилась в него и вцепилась, словно кто-то хотел отнять у нее это сокровище. С таким ощущением она жила всегда, хотя ничего невероятного не происходило: Костя был погружен в свои дела, приносил исправно в дом деньги, и называл ее каким-то итальянским именем Сандра, выхватив кусок из ее настоящего, но она не сопротивлялась этому, и все друзья с самого начала приняли Сандру такой, какой виделась она Косте. Ее жизнь впадала в его, как река в море, и было им хорошо течь вместе. Она всегда говорила «мы с Костей», не отделяя себя от него и не задумываясь, так ли это на самом деле. Может быть, Сандра просто боялась отвечать за себя, потому что за них с сыном решал он… Теперь Лёшка пытается или делает вид, что пытается быть самостоятельным: советов не спрашивает, на замечания огрызается, заботу принимает, если это связано с едой, стиркой, уборкой, а так же с родительскими подарками, включая денежную компенсацию за совместное проживание и возможность любить и лелеять его — чудного ребенка. Чудный ребенок давно перестал доставлять радость и умиление родителям. Все его скрытые идеи обнаруживали себя внезапно, как бы, от фонаря, и возникали, как землетрясение, цунами и болевой шок. Она что-то пыталась скрывать, но ее лицо выражало, порой, такое страдание, что люди останавливались и спрашивали у сидящей на скамейке (вроде бы отдыхающей женщины): «Вам не плохо?». «Что же у меня с лицом такое? — думала Сандра», и сразу чувствовала себя больной. Она, действительно, болела своим сыном, потому что его жизнь, восемнадцать лет назад вышедшая из нее, — не прекращала своего течения в материнском сердце, в какой-то чувственно- животной памяти, и было так, словно он все еще находился в ней. Она пыталась разъединить от себя (Лёшку и Костю) -отодрать, почувствовать свою собственную жизнь. Но ей казалось, что без нее они не выживут: она необходима им, как воздух, как глоток воды (как кухарка, прачка, уборщица), они, в конце концов, любят ее… Казалось. И было в этой уверенности что-то отчаянное, так человек боится смотреть вниз с огромной высоты, и, подойдя к краю, бешено хватается за перила руками. Этими перилами был для нее Костя. Ей часто снился сон, что она поднимается в лифте на верхний этаж и вдруг понимает, что лифт движется дальше — все выше и выше, уже кончается дом, а он поднимается вверх, и она, запертая в этом ящике, ничего не может сделать, кроме того, как кричать, но голоса не хватает, хотя Сандра изо всех сил кричит, орет, вопит, но никто не слышит… «Ты чего дерешься? — спрашивает ее сонным голосом Костя, — стукнула меня по уху, за что?..» Потом он прижимает ее к себе и говорит, что будет связывать перед сном, чтобы не буянила. Они еще немного спят на синих простынях — в небесном покое, пока из мобильника не выскакивает мелодия с какой-то дикой вибрацией, похожей на ухающие удары сердца. Ей это физически не приятно, и каждый раз она просит мужа сделать так, чтобы звучала просто мелодия, без этого… Но он забывает, потому что ему лично — «по барабану» (как он сам говорит).

  


3

Весна, это — сладкое слово «свобода»: от сковывающего землю снега, от молчания безголосых и лысых деревьев, от обморочного бледного неба и от промозглого ветра, появляющегося внезапно, словно он изначально был заключен в бесшумных кустах и тихой коре деревьев, притаившись и притворившись безучастным к происходящему. Но стоило чувствам всколыхнуться, и воспарить неожиданной мысли, как все изменялось вокруг, и первым это ощущал ветер — он стремительно пробегал по плечам, волосам, по веткам, низко склонялся к земле, вновь взлетал, приводя в трепет одежды и мечты. Как точно это выражало состояние Александры: внезапность, неотвратимость, неопределенность, потому что через минуту все успокаивалось, словно ничего и не было. Она сидела на скамейке и, держа в пальцах недокуренную сигарету, говорила Лере:

— «Совпадение множества независимых свидетельств есть доказательство их истинности».

— Это что?

— Не что, а кто… Шопенгауэр.

— Вот потому и крыша едет, что Шопенгауэр.

Она посмотрела на Сашу, как на неизлечимо больную, и с незатейливым оптимизмом в голосе, сказала:

— Да ты просто устала, с кем не бывает…

— Луна — тоже зеркало, — продолжала Саша. Еще Чижевский в 20 х годах понял, как она действует на биологические процессы, потому что отраженный ею солнечный свет становится поляризованным. Таким же образом влияет и свет, отраженный от зеркала.

— На что влияет?

— А на все: на сознание, например. И вот на этот поляризованный свет реагируют все биологические сущности — от бактерий до тебя, Лера.

— Да иди ты… Я ни на что не реагирую после такого затяжного дня рождения.

— Помнишь о гаданиях на зеркалах? Так вот, зеркало помогает войти в особое состояние, типа транса, ну, чтобы подключиться…

— Слушай, Сашка, тебе надо наоборот — отключиться, и чем-нибудь очень крепким.

— Ну, как ты не понимаешь, эти видения, образы в зеркале — не галлюцинации, они — из информационного поля. Эта сила воздействует на психику. И свет, отраженный от зеркала, способствует вхождению человека в такое состояние, когда он может принимать эту информацию — мыслеобразы, так сказать… Сидит барышня перед зеркалом и видит своего суженного.

— Прямо машина времени какая-то.

— Да, кстати, что-то похожее было — «зеркальная машина», при помощи которой, якобы, Нострадамус Екатерине Медичи показывал будущую судьбу ее детей…

— Судьба, как я помню, еще та — сплошная кровища… Кажется, они перерезали друг друга? Короче, — все умерли… Меня больше твоя судьба трогает.

— Понимаешь, ее (ну ту, что в зеркале) можно было бы принять за мою сестру, если бы она была у меня. Не могу сказать, что видела — совсем незнакомого мне человека, вроде не я, но похожа.

— Слава Богу, что мы не в Перу живем, а то такая вероятность сериальная -сюрреальная. Ты еще расскажи о противоположности «правого» и «левого». Я читала (тоже, видать, болею, как и ты). Там сказано, что зеркало — это антимир. Бред какой-то, якобы, мы видим не свое собственное тело, а противоположное, — антисебя, значит.

— Ну, правильно, потому и не находят в раскопках Древней православной Руси зеркал. У старообрядцев вообще запрещено зеркало держать в доме и смотреться в него. Не знаю, как они себе это объясняли, хотя им достаточно было сказать, что сие, мол, — от сатаны, и все. А так получается, вроде двойника: мы себя подменяем на противоположность, а значит и душу. При такой внешней схожести есть опасность, что этот двойник втихоря управляет нами…

— Тебя послушать только… Предложи в высшую церковную инстанцию эту идею и будешь всю оставшуюся жизнь глаза на ощупь красить. Посмотрела спросонья в зеркало и за одну минуту все определила. Сама же говоришь, что сразу отвернулась и ушла. Что ты могла разглядеть? Может, волосы как-то были растрепаны, свет как-то не так падал…

— Хотелось бы думать…

— А сегодня смотрела в зеркало или ты занавесила все зеркала, как при покойнике (ой, извини, что я несу…)

— Занавешивают, чтоб через это окно из иного мира не просочились опасные астральные сущности. Да, я уже смотрела и вчера, и сегодня — ничего странного.

Мимо промчался на роликах мальчишка, чуть не задев Лерины ноги.

— Вот — сомнамбула, сущность: в ушах — музыка, в башке — пустота, как в бочке, в глазах — тьма: ничего не видит, никого не слышит. Так они и живут — кайф, не то, что мы с тобой, две мрачные тетки, — все думаем, думаем, чувствуем, а тут все просто, как у собаки Павлова — рефлексы.

— А чему мы их можем научить? Только «общим законам бытия», а конкретную жизнь они понимают лучше, потому, что дышат этим воздухом с рождения, так как другого нет. А мы задыхаемся… Поэтому — не переусердствуй, — ты же их совсем не знаешь. Может, они на другой волне…

— Ну да, к Космосу подключены, как лемурийцы древние — дырка в башке открылась. Отчего бы ей открыться — от этих диких звуков и нечленораздельных рэперских бормотаний? Скорее здесь другое — они впадают в детство человечества — в одичание… Ну, да ладно, давай поедем в Кавголово, позагораем.

— Померзнем, ты хотела сказать… Ко мне Денис должен сегодня прийти, надо бы хоть посуду вымыть.

  


5

Александра не знала о том, что происходило, когда она засыпала, и вместе с ней уходили в сон ее стол, с разбросанными листами и сломанными карандашами, ее кресло: широкое и цветастое, с толстыми складками, напоминающее пышную, добрую бабушку — уютную и теплую, как ее собственная бабушка (которой уже нет). На кухне тоже все спали: от повесившего нос чайника до навострившей вечно любопытные уши кастрюли, где на дне еще оставались, слегка пригоревшие, воспоминания ужина. Даже занавеска сонно дышала, соприкасаясь с окном. И только в прихожей свет ночника проходил в серебристую холодную гладь зеркала, и ничто не мешало ему пройти насквозь, поскольку телесная оболочка не тяготила его, как некоторых, коим не доступен тот невесомо-легкий мир оборотной стороны жизни. Свет незаметно прорезал узкую невидимую полосу (это слишком материальное определение, но другого языка еще не придумали), сквозь несуществующую поверхность за ним следом входили Сашины сны, и если бы она, проснувшись однажды, заглянула в зеркало, то решила бы, что спит. По ее квартире ходила женщина, которую она недавно встречала в зеркале, но не поверила ей, — убежала, не дав сказать ни слова. «Глупо было предполагать иное: с людьми всегда так бывает — вначале они задают вопросы, мучаются, не спят, хотят понять какую-то тайну, а когда к ним являешься поговорить — кричат или бегут, сломя голову. Уж лучше бы не спрашивали ни о чем… Они-то думают, что разговаривают сами с собой — ведут диалог, но ведь само слово «диалог» предполагает второго собеседника, но не дай Бог, проявиться ярче этому второму, тогда первого всенепременно упрячут в психушку с диагнозом — раздвоение личности«, то бишь, наипростейшей шизофренией. С кем же вы тогда разговариваете? Ну, если вам так легче, — называйте это „внутренним диалогом“, „другим я“, „эго“, называйте, чем хотите, лишь бы, как можно дольше не узнать правду»…

«Мне это снится, — думала Саша», когда чья-то рука тихо погладила ее по голове, и от этого прикосновения стало так легко, что она просто не почувствовала под собой никакой опоры: всё, что удерживало ее: притяжение земли, забот, обид и чей-то нелюбви, — вдруг отпустило совсем. «Я лечу!» — «Ты летишь!» — ответил ей голос внутри ее собственного тела, да, именно так — не в голове… Она наконец-то поняла, что неделима, и что врать своему сердцу так же глупо, как и своим глазам, плечам и маленькому мизинчику, и ноготку этого мизинчика, потому что это бы означало — врать себе.

И совсем не страшно подняться выше: можно больше увидеть и совсем по-другому, чем раньше. Главное, что я не одна, ведь кто-то же мне сказал: «Ты летишь…» Занавеска задышала чаще, и легкий холодок пробежал по спине, вдоль позвоночника натянулась струна, и раздался звук — «бум-бум». Саша посмотрела на большие старинные часы, висящие на кухне в углу. Тяжелый медленный маятник раскачивал время, а Саша обеими руками хваталась за тонкий, золотистый стержень, словно хотела удержаться здесь навсегда, но пальцы скользили по металлу, и зеркальная вода становилась все холоднее и холоднее. Она заметила, как по этой воде плывет маленький огонек. «Я забыла выключить свет в прихожей, — подумала Александра, и потянулась к выключателю».

  

Ей никто не верил, считая, что у ребенка богатая фантазия. А когда Сашеньке было лет тринадцать, она, стоя однажды у окна на кухне, и глядя на тонкую, еще совсем молодую иву, вдруг увидела, что это не дерево, а девушка в белом длинном платье — высокая и необычайно бледная, потом силуэт начал расплываться и опять появилась ива. «Что это было? — испуганно спросила Саша,» но мама не поняла ее: «Ты переучилась, и кушаешь плохо, вот уже галлюцинации какие-то…» Как могла она объяснить тогда и сейчас, что она видит это, значит, оно есть, и оно хочет, чтобы его видели. Словно кто-то стучит в твою дверь, в твою жизнь, в твое сознание, пытаясь рассказать о себе, а тебе так страшно, что ты даже боишься подумать об этом. А почему боишься того, чего еще не знаешь? Просто потому, что спокойнее жить в знакомом доме, где все предметы стоят в привычном для тебя месте и ты даже с закрытыми глазами — на ощупь можешь всё найти. «Так слепому легче, но я ведь зрячая, — думала Александра». Но больше не рассказывала об этом никому. Она жила в мире, где все может произойти в любой момент, и приучала себя к этой мысли.

Но сон, из-за которого Саша проснулась в ту странную ночь, выросшую в необъяснимое утро, приведшее к неминуемой зазеркальной встрече — запредельной для Сашиного понимания, этот сон стал толчком движения, раскачивающим ее сознание из стороны в сторону, где в крайних точках амплитуды колебания была тишина… Ей снилось море спокойное, как зеркало, и песчаный берег, за которым высились горы. На берегу сидели, стояли, лежали люди — обнаженные и бледные, их горестные лица выражали муку ожидания, уже почти безнадежного: такими печальными были их глаза. И тела, неестественно изогнутые, кричали в оглушающем молчании этого моря, песка и гор. И неба над ними не было, а только свет, словно кто-то зажег лампу, которую, однако, нигде не было видно. Все ждали… Александра одна ходила среди них, осторожно двигаясь, чтобы не наступить на чью-нибудь руку или ногу. Ее же никто не замечал. И Саша вдруг поняла, кого они ждут, обратив свои взоры в одну сторону — в одну точку… Осознание этого подняло ее вверх и вытолкнуло, как-будто из глубины воды, выбросив на смятую простыню, за которую она судорожно цеплялась пальцами, словно боялась упасть, но все-таки упала на свой широко распахнутый диван. И была ночь, и была тьма…Тогда она проснулась, но до сих пор не могла забыть то, что случилось с ней после: «Это какой-то знак, но я испугалась, глупая трусиха, боюсь всего, чего не могу объяснить сразу, — злилась она на себя».

Уже выйдя на улицу, Саша вспомнила: «У тебя есть сегодняшний день… Я слишком глубоко влезаю туда, чего не знаю. Да кто я такая, чтобы мне подавали знаки свыше?»

В автобусе ей больно наступили на ногу, так что домой она, можно сказать, прихромала. Еле открыла дверь, потому что ключ перекручивался в замке, и она не могла найти ту золотую середину, золотое сечение, гармонию между собой и дверью. Ей стало смешно от такого сравнения, и дверь открылась. «Главное не бороться, не ломиться, если чего не понимаешь, — промелькнуло у нее в голове». Переобувшись в тапочки, ей стало легче ходить. В холодильнике она нашла: йогурт, кусок засохшего сыра и на дне пакета немного молотого кофе: «Почти континентальный завтрак, правда, уже почти ночь, ну да ладно, может где-то сейчас и завтрак». Она поставила джезвачку на газ, а Лёле насыпала в тарелку корм. Потом вышла из кухни и отыскала глазами на книжном стеллаже в прихожей томик Волошина. Он открылся на странице 232:

Чем глубже в раковины ночи
Уходишь внутренней тропой,
Тем строже светит глаз слепой,
И сердце бьется одиноче…

  


9

Невский проспект виден из Космоса. Его перспектива продолжается и уходит прямо в Млечный Путь, чего, конечно, мы ни увидеть, ни проверить не можем, как и всех легенд об этом городе, и видений лучезарного света на месте прежних болот, где шесть тысяч лет назад было соленое- пресоленое море… И всё это — еще до предсказаний Иоанна Латоцкого, который просто таки вычислил его математически, изрекши, «…что зело храбрый принц… придет… и в 2378 году… по воле Божией получит места, лежащие на 69 34 48,85714 северной широты, под власть свою и напоследок наречется императором», (а было сие в 1595 году). Еще до того времени, когда, разрушив шведскую крепость Ниеншанс на Заячьем острове, построил Петр новую — Петропавловскую. И никому, даже тому же Петру, не приходило тогда в голову, что и столица Египта Александрия, и столица Византии — Констонтинополь, и столица Древней Руси Киев, и задуманный им город Санкт-Петербург — расположены все на одной географической вертикали, и удалены друг от друга на одинаковое угловое расстояние. И что задуман и обозначен он был в космических планах, еще мудрецами Древнего Египта, вычисливших точку в пространстве относительно Космоса, — в пересечении неких духовных энергий, где должен он был явиться миру по воле Петра, в этих затерянных чухонских болотах. И теперь праздновать свое трехсотлетие на этой земле.

Петербург приходил в себя, как на похмельное утро после затянувшегося накануне праздника. Кое-где приглаженный и разукрашенный, непривычно помпезный в своих лозунгах и речах, напоминающий, скорее, первомайские торжества советских времен. Натужно веселый и неестественно суетный — он все еще не был Москвой, но уже мало походил на Питер, не считая высокого архитектурного штиля и белых туманных ночей.

Лазерное шоу японского изобретателя, не предвидевшего природных парадоксов данного места, не произвело того эффекта, на который уповали: ветер раздувал во все стороны цветовую дымовую завесу, которой полагалось ровным слоем заволакивать небосвод, но она клубилась, скатывалась в тучки, и рванными клочьями болталась в небе, по которому метались бессмысленно зеленые лучи, видимые далеко не всем из тысячной толпы жаждущих зрелища. Вокруг слышались слова изощренной русской филологии — врожденной творческой сообразительности народа, подметившего в имени автора нечто до боли знакомое, и тут же примененное в нужном контексте происходящего: «Хировато, — орал народ». И всем было понятно, что его фамилия хорошо переводится на русский язык. Плотно и потно прижатые друг к другу и к зданиям, люди устремлялись в едином порыве вырваться на свободу и обрести свое единоличное тело, которое, к тому же просило пить, есть и вообще функционировать физиологически. На Невском стоял запах — не цветов и не духов, хотя и этого тоже… Назавтра, конечно, вымоют и уберут все признаки народного гулянья, взбудоражившего эту бледную уставшую ночь, и всколыхнувшее сонную гладь мутной невской воды. .. Но лучше всего сие действо можно было увидеть в ту ночь с крыши Эрмитажа, но билеты туда, понятно, не продавали, а даром не пускали тем более. Карнавал, на манер венецианского и бразильского, — выглядел дико под северным небом, словно обитателей сумасшедшего дома переодели в яркое тряпье и выпустили на волю. Живой южный огонь не бурлил в крови, естественное радостное желание движения — не возбуждало мышц, на лицах бродила улыбка, но явно не хватало криков: «Ура!», подкрепленных выпитым, до того, и подогретых надеждой на будущее возлияние. Это же мероприятие, призванное изо всех сил веселить народ — надрывалось от натуги, но не могло разродиться здоровой радостью, благо, людям и без того было хорошо, как это обычно у нас и бывает…

Потолкавшись среди народа, окунувшись в атмосферу праздника и задохнувшись в ней, — Александра пыталась протиснуться в метро и добраться домой хоть каким-нибудь образом. Поймать такси или любое другое средство передвижения было тоже не легко, ибо длинная очередь машин тянулась вдоль тротуаров, бездвижно, до метро «Лесная». Люди, припарковавшиеся там — брели пешком к своим машинам. Многие дороги в центре были закрыты, станции метро работали по определенному режиму. В общем, случился такой праздник, от которого никто не мог отказаться, он просто был обязан принять в нем участие, если уж имел неосторожность остаться в эти дни в городе. Многие дети и старики эвакуировались на свои дачи, редакции и некоторые офисы, находившиеся в непосредственной близости с праздничными действиями — временно закрылись и ушли в отпуск, потому что добраться на работу все равно не было никакой возможности. Саша гуляла, здоровое любопытство выбросило ее в гущу этих событий, и теперь она не могла ничего уже изменить. Ее кружило по городу, и не было покоя утомленной душе. И тут она вспомнила, что на Кантимировской живет Денис: он снимал комнату в коммуналке сталинского дома. Саша очень редко заходила к нему, не желая нарушать его холостяцкого счастья, но сегодня, уставшая, брошенная в одуревшую ночь, идя по бесконечной дороге любимого города, она хотела куда-нибудь прийти и, бросив свое тело на пастель — уснуть, «забыться, видеть сны…» Она поднялась по холодным ступенькам на четвертый этаж и позвонила. Денис открыл, и в его глазах она увидела неприкрытый ужас, другого слова Саша не решилась бы употребить. Он застыл на пороге, как памятник самому себе.

— Может, ты меня впустишь, я устала, как бездомная собака…

— Саша? (сказал или скорее спросил Денис, словно только сейчас узнал ее, и глаза его забегали по сторонам).

Она вошла, протиснувшись между ним и открытой дверью.

— Ты что уже спал?

— Понимаешь, у меня знакомая одна, она приехала в Питер на праздник, остановилась вот у меня, ну не выгонять же человека ночью на улицу?…

— Правильно, не выгонять же меня ночью на улицу, я тоже так подумала, ведь ты же у нас хороший, добрый мальчик…

Лицо у Александры сразу стало жестким и холодным:

— Пойдем, познакомишь, она, конечно, в твоей пастели (не выгонять же на пол человека?)

— Сашенька, прошу тебя, постой здесь пять минут, у меня там не убрано, я сейчас, ладно…

Она хотела сказать ему что-нибудь колючее и болючее, ударить его, хлопнуть дверью, но что-то удерживало ее на месте, какое-то мазохистское любопытство, самоистязающее и разрушающее чувство, сдавливающее горло. Она еле сдерживала себя, чтоб не заплакать, и на ее лицо легла тень горькой улыбки, которая словно кричала из нее: «Ну что, узнала правду, допрыгалась, дура, ты думала — одна такая на свете, единственная». Эта улыбка издевалась над ней, она больше не предназначалась никому, только выражала то, что бурлило в ней в эту минуту, и что она хотела бы скрыть, но не могла.

Денис вышел с опущенной головой и пропустил ее в комнату, плетясь позади. На стуле сидела его знакомая. Саша, окинув ее взглядом, сразу поняла, что, конечно, она — знакомая, но не более двух часов. Девица приторно улыбнулась, и первая протянула руку: «Эмма». «Еще чего не хватало, — подумала Александра, и прошла, сделав вид, что не заметила этого миролюбивого жеста. «Что же делать? — билось у нее в голове», и злоба сгущалась перед глазами туманом, так что комната казалась все темнее и темнее. И вдруг она посмотрела на Дениса, потом на эту знакомую, и словно черт-дьявол вселился в нее, — она лукаво подмигнула обалдевшему от всего этого Денису, и почти пропела: «Я так устала, ребята. Денис, я лягу поспать, не найдется ли у тебя чистой простынки, из гигиенических соображений, токмо по воле моей матушки, запрещавшей мне валяться где попало и на чем попало…»Она подошла к шкафу и, открыв его, на привычном месте нашла свой халат, который оставила у него, чтобы не таскать туда-сюда.

Встретив Сашу как-то в аэропорту, он завез ее к себе, угостил шампанским, и она уже не захотела уезжать домой, и пробыла у него три дня. Они почти ничего не ели, никуда не выходили, да и вообще… Роман только начинался и Денис не отпускал ее, как-будто это были последние минуты их жизни, и он боялся их потерять. Саша взяла с вешалки халат и спокойно начала раздеваться: вначале она стащила с себя юбку, и аккуратно повесила на вешалку, расстегнула блузку, и, оставшись в одних трусиках, повернулась к ним лицом и спросила: «Я не помешала вам?» И начала надевать халат, завязывая его на спине, и направляясь к Денису. Девушка резко поднялась со стула, словно очнувшись от сна, и стояла, как приклеенная, а Денис, опустивший голову еще в тот момент, когда Саша предстала почти в первозданном виде, не мог поднять на нее глаза. Она подошла к нему и сказала, почти ласково:» Расплатись с девушкой«. И та, наконец-то, оторвавшись от пола, выскочила из комнаты и побежала, было слышно, как она пытается открыть входную дверь, гремя замками.

  

Входя в темную комнату, она искала в ней именно черную кошку, и даже, не найдя — была уверена, что там она есть или только что была, но ушла… Это просто пока недоступно для понимания. Так бывает, когда идешь ночью по коридору — полная тьма, и вдруг покажется, что сейчас ты столкнешься с чем-то, вытягиваешь, как слепая, руку вперед, хотя хорошо знаешь, что этот кусок пространства — пуст, но ощущение присутствия все равно не покидает. «У всяких вещей существуют тончайшие формы или подобия их, хотя никто не способен их видеть порознь, но все же, путем беспрерывных своих отражений, видны, бывают они, отдаляясь от глади зеркальной…» Это не она придумала, а Лукреций уже об этом знал. Опять зеркало… Может быть, чтобы их увидеть, прозрачное пространство должно быть ограничено какой-нибудь непрозрачной, но блестящей поверхностью, например, зеркалом? Но тогда и озеро, и кратер вулкана, если смотреть из Космоса, конечно, — тоже зеркало? Вполне возможно, что между всем действует некий сложный зеркальный механизм… Например, египетский иероглиф Венеры, который стал потом астрономическим символом планеты — так же является изображением зеркала.

«Наверное, я схожу с ума, — думала Александра, — но я не представляю опасности для общества, я тихий и добродушный псих, кому плохо от того, что я вижу и чувствую…»

Но ее жизнь сама постепенно приобретала свойства некой зеркальности, как две параллельные линии, являясь истинной, реальной жизнью, не более странной, чем разразившийся внезапно дождь. Она понимала, что мысль не живет в голове, а ее мозг — только некое устройство, которое улавливает информацию и распространяет вокруг себя, подобно радиоволнам, но не верно было бы, все же, говорить -«понимала», она знала это, не известно откуда. Как знала, что нельзя вернуться в прошлое, чтобы обойти, обогнуть прямой путь своей судьбы, потому что тогда нарушатся все взаимосвязи и все цепи порвутся, даже если они тяжелы для тебя.

— ты все равно их должна тащить, потому что они только твои, а перекладывать на другого свою ношу — значит не верить, что во всей твоей жизни есть хоть какой-нибудь смысл, который ты поймешь только тогда, когда решишь все свои задачки, построишь свой дом, в котором обрадуется твоя душа.

Уйдя от Дениса в ту праздничную ночь, Саша блуждала одна, словно не могла найти дороги домой: она плакала на какой-то детской площадке, раскачиваясь на скрипучей скамеечке с холодными ржавыми цепями, ей казалось, что она сама прикована ими, несвободна, хотя ничто и никто не держит ее. «В том-то все и дело — никто не держит: хочешь — будь, не хочешь — не будь вообще, — проносилось у нее в голове». И в который раз за последнее время она вспоминала Костю, может быть потому, что он думал о ней…

Искры от горящей сигареты летели в ночь и мерцали звездами далекими и недоступными. Саша ловила их свет и щурила свои кошачьи глаза от удовольствия, не понимая, почему по ее телу разливается тепло, которое делает мягкими и легкими мысли о нем, словно расстались они только вчера и она, прибежав домой, не включая свет, сидит на диване, поджав под себя ноги, и смотрит в открытое окно. Так они договаривались, расставаясь по вечерам. Она знала, что Костя тоже сидит в темноте и смотрит, смотрит в открытое окно… «Мы обязательно увидим друг друга, у нас получится, — говорила ему Саша», придумав этот нехитрый ритуал. Сейчас она сидела на стареньком, продавленном диване, так же, не мигая, напряженно, глядя впереди себя. И думала, какой бы могла она быть, оставшись с Костей: «У нас бы обязательно был взрослый сын, похожий лицом на него, и, наверное, такой же безалаберный, как я». Вдруг она резко соскочила с дивана, злясь на себя за это сочинительство, подбежала к выключателю и больно хлопнула по нему, освобождая свет, вспыхнувший враз, изменивший всё сразу.

  


18

Константин Петрович Стеклов — генеральный директор фирмы «Аскольд», выдающийся компьюторщик, светлая голова и золотые руки, интеллигент в каком-то там поколении и просто красивый человек, лежал на диване и дожевывал бутерброд с колбасой. На полу стояла пустая кофейная чашка, а на блюдечке белоснежного тонкого фарфора, какой-то несуществующей уже фабрики, лежала недокуренная сигарета. Он пытался бросить курить, и кто-то из приятелей посоветовал ему не докуривать каждую сигарету :«Что за ритуал психоневрологический, какой в этом смысл мистический может быть, -думал он, — одно расточительство.» По телевизору умные члены чего-то — спорили, нужна ли России национальная идея, что, в общем-то сводилось к одной мысли -пить или не пить? «Вспомните, что в России два раза пытались покончить с пьянством — запретить: Николай II вначале — и через три года случилась революция, и Горбачев, после чего развалился Советский Союз, — говорил умный дядя». «Да уж… — на манер Кисы Воробьянинова, протянул Костя». Он нажал на кнопку, и призраки исчезли, погрузившись в глубины черного ящика. «Во, — квадрат Малевича, — подумал Костя, — так гораздо лучше: смотри себе и думай о чем хочешь». Новая сигарета оказалась в пальцах. Он вспомнил, как пытался выпросить у Леры Сашин адрес. «Надо было спросить, какая у нее теперь фамилия, но фиг скажет, партизанка: Зоя Космодемьянская, Мата Хари, Жанна Д’Арк, — ругался он, продолжая бесконечную вереницу мужественных исторических женских имен… Что ж это я так, только Сандра за порог- волю почуял… Чушь, можно подумать, ты, Костя — святой, яко агнец божий. Но почему вдруг — Саша? Ведь столько жил без нее и ничего: работа, семья, любовница — всё, как у нормального бизнес — мена, м- м- ме -на, м- м- м- ме-ме-на, — заблеял он, передразнивая самого себя.» Когда он думал о Саше, время очищалось: наслоения теперешней жизни слетали, как пепел от сигареты под пальцами, и возникал образ — облик — лик — Александра, просто Саша — Сана. И Александровский парк, названный в ее честь, как любил повторять Костя, когда они гуляли там, а Саша наклонялась читать каждую табличку с названием сорта розы, и кричала ему: «Понюхай, как пахнет.» Он подходил, но слышал только ее запах, прижимаясь носом к темечку (потому что только так можно услышать истинный запах человека, — оттуда исходит его природный аромат) — он закрывал глаза, и розы начинали кружиться в воздухе: белые, розовые, бардовые, желтые, черные, лиловые, в полосочку и в крапинку, превращаясь в цветовую гамму радужных и радостных красок, которые все вместе пахли так же хорошо, как Саша. А она запрокидывала назад голову и блаженно улыбалась, потом, хихикнув по-детски, чмокала его в кончик носа и убегала. Почему-то он помнил это даже ярче, чем их первый сексуальный опыт, потому что иначе это не назовешь: они все время дергались, что придет Сашина мама, смотрели на дверь и вздрагивали от каждого шороха. Потом всё было по-другому, но Костя не помнил, как именно, он бы не смог дать истинное название тому, что с ними происходило. Зато он хорошо помнил, как хорошо ему было с другими: на это он шел, этого ожидал, и оно, в конце концов, так и случалось. А всё потому, что Саша не захотела взять то, что он желал отдать только ей, не думая о себе. Он не мог простить этого отторжения, — было так больно, словно он прирос к ней, а она его отодрала от себя… И всё у нее давно зажило, даже не осталось и следа… В отчаянии он искал в других женщинах только удовольствия, только острого чувства своего собственного наслаждения, по правде говоря, не особенно стараясь поразить их воображение, но разве что из мужского самолюбия и хвастовства. Довольство собой, уверенность в себе поддерживали в нем обычное желание жить: идти на работу и возвращаться, разговаривать с Сандрой и отвечать на Лешкины вопросы, сыпавшиеся в детстве, как из рога изобилия. Иногда он все-таки не выдерживал, и на очередное «почему» говорил: «А почему бы и нет?» «Pourquoi pas? — apres tout pourqoui pas? — в переводе на французский. Французская речь, вернее, мелодия французской речи всегда напоминала ему Сашу, странно, что ее движения, улыбка имели тот же ритм и ту же веселую отрешенность, которая скользила и в ее взгляде. И эта привычка целовать в середину открытой ладони, точно в центр, точно в сердце, так он чувствовал! «Ты, Сашка, ведьмочка, — говорил он, наверное, это какая-то колдовская точка?»

— Нет, это точка Вселенной, в этой точке мы с тобой встретились и соединились в одно целое — у Бога на ладони.

Она говорила это очень серьезно, что казалось ему еще смешнее, потому что он тогда не вникал в ее слова, считая несколько преувеличенной ее склонность к поэзии и философии, хотя шла она не от головы, а как-будто Александра считывала это с облаков. Она поднимала прямую руку вверх и пальцами шевелила в воздухе.

— Что ты ловишь там? — спрашивал он.

— Я просто машу птицам, — смеялась она.

Костя никогда не искал ее после их внезапного расставания, потому что был уверен, — она предпочла его тому идиоту, таскавшемуся за ней по пятам. Константину казалась, что Саша предала не его любовь, а его тайну, которую он открыл ей и больше никому и никогда не мог отдать, потому что это осталось в ней. Уехав из Питера в Сибирь, он закрыл за собой дверь, и считал, что поступил, как настоящий мужчина, даже гордился своей волей, — герой, да и только. В первое время заставлял себя не думать о Саше, потом убеждал свое самомнение, что она никогда бы не была ему нормальной женой, потому что постоянно спорила с ним, а если соглашалась, то с какой-то обидой, словно он был виноват в своей правоте. Ее воля несовместима была с его свободой. Но почему-то с другими женщинами, рано или поздно, Косте становилось нестерпимо скучно, тогда снова всплывал Сашин образ, и он тут же пытался заглушить всякие чувства, связанные с ней, и очередная смазливая девчонка подслащивала его оскомину, называемую Сашей, — она была оскоминой на зубах и шипом на сердце, некогда цветущих роз в парке имени ее. Давно прошла злость, обида и гордость победы над собой. На смену этим чувствам приходили другие, но и удачная карьера, и родившийся сын, которого он очень ждал, лишь на какое-то время привносили в жизнь новое удовлетворение собой, опять собой, так он постоянно пытался доказать кому-то свою значительность, и теперь точно понимал, кому. «Что же ты сейчас дергаешься? Она любила тебя без всякого этого антуража, и без этой залысины тоже… Ты хочешь поймать время за хвост, но оно, как ящерка все время отбрасывает этот хвост, и, собственно, он только и остается в руках, — думал Костя».

Когда он встретил в Новосибирске девушку, и она назвала свое имя, Константин похолодел: «Александра, боже мой, — Александрийский театр, в Париже мост АлександраIII, Александровский парк, Александрийская колонна, Александровский равелин, — крутилось в голове». Но на самом деле, он думал о Саше. Девушку, которая потом стала его женой, он всегда называл только Сандрой, находя в ней необъяснимое сходство с той, покинувшей его Александрой. «Судьба издевается надо мной, — думал он порой». Может быть, именно эта внешняя похожесть подчеркивала еще сильней их различие, и необъяснимо, временами, раздражала его. Сандра, конечно, не понимала этих внезапных вспышек, как и неожиданного молчания. Да, она готова была для него сделать все, и все простить. Костя старался не давать повода к ревности и боялся, что она когда-нибудь догадается о его похождениях, но Сандра смотрела на него из глубины своего сердца, где возможно, он был хорошим. И была счастлива. Она сама, конечно, никогда бы не изменила Косте, в это он верил свято, поэтому был благодарен за созданный ею образ, где он красивый и умный, порядочный и благородный, вполне доволен собой, и убеждающий всем своим видом в этом других. Константин Петрович располагал к себе людей, потому что на вопрос»Как дела? — неизменно отвечал: «Нормально». А не кидался в подробностях описывать все сложности своего жития, что многие делают, по ошибке, веря в искренность поставленного вопроса. Костя знал, что на самом деле — всем глубоко по барабану, что с ним происходит, и кто он такой — Костя Стеклов, о чем он думает, допивая свою энную рюмку и пьяно улыбаясь этим благородным людям. Сейчас он уже меньше позволял себе впадать в вино-водочный наркоз, выходить из которого становилось все муторней и противней, не само состояние, а постскриптум — не удовлетворял его более, и самое страшное — он себе не нравился ни в зеркале, ни «унутри». Этого Константин Петрович не мог себе позволить. Только чужие глаза и чужие мнения поддерживали в нем тот благородный имидж человека «достигшего все своим умом и своими руками». И разве мог он кому-нибудь рассказать, что счастлив был лишь однажды — там: в протертых джинсах, в истерзанных туфлях, рядом с девчонкой, видевшей его, как на рентгене — хвастливого, заносчивого, самоуверенного болвана.

Но хлопнула входная дверь, и за ней остался Костя Стеклов, прибегающий, в последний раз к Саше домой, чтобы узнать правду, а ее мама сказала, что Саша уехала к бабушке. И тогда он понял — уехала от него. И тут же отправился покупать билет к отцу в Новосибирск. В кармане были деньги, которые он недавно получил за разгрузку сахара и те, что мать дала, чтобы он купил себе новые туфли. Он их купил, но позже…

А сейчас на пороге комнаты стоял его сын Лешка:

— Мама не звонила? — спросил он, входя.

— Еще нет.

— Пожрать чего-нибудь есть?

— Пельмени в морозилке, вода в кране…

— А деньги?

— Что деньги?..

— Купить. Я схожу: пива уже нет. Кетчуп ты весь съел — полбанки, с чаем — вместо варенья ел, что ли?

— Не зуди. Не воспитывай отца, родителей надо уважать и почитать, тем более престарелых. А я уже перестарел.

— Ты бы лучше сходил погулять, к дяде Коле зашел бы. Я видел его, он с сумками шел, как верблюд груженный, может праздник какой?

— А что ты так печешься обо мне, сын? Какая-нибудь барышня-крестьянка за дверью томится, да? Изжить меня из дома хочешь? А я буду лежа-ать. — Да мне понятно, что тебе уже хорошо. Вот и подтверждение (и он поднял с пола порожнюю бутылку). Заморское пьем, а свое, что уже душу не греет?

Странное дело, когда Сандра была дома, отношения его с Лешкой подчинялись более строгой субординации. Костя чувствовал себя ответственным за судьбу ребенка (как она называла его). Но стоило им остаться вместе, Костя заметил, что рядом с ним — здоровый лабух: в меру наглый и в меру непутевый, у которого уже есть своя собственная жизнь, и он, Костя, ему нужен постольку поскольку. Они не мешали друг другу, но и того, как представлял себе когда-то Костя — тоже не было. Леша не подходил к нему с задумчивым видом, говоря: «Отец, я хотел бы посоветоваться с тобой». Представив себе эту сцену, Константин Петрович улыбнулся: «Во бред, придумают же такое». Помня наставления Сандры, он иногда пытался давать ему советы, на что Лешка неизменно отвечал: «Я знаю, пап». Увидев, что он все знает, Костя успокоился и занялся своей работой и своим отдыхом. Сегодня он с утра отдыхал, и ко второй половине дня, когда вернулся Леша, уже устал этим заниматься. На столе еще, правда, стояла недопитая бутылка коньяка, и он напряженно думал: «Встать — допить ее или не надо…» Лешка взял решение на себя: — Пап, а можно попробовать, что пьют бизнесмены?

— Всё… (многозначительно сказал Костя, разводя руками по сторонам, словно пытаясь очертить безмерные возможности и широту этого мира).

Он не был пьяным или, как сам любил выражаться «от грусти пьян». Но что слова — пустое дело… Так считал Костя, искренне полагая, что только действия изменяют окружающую среду, он был материалистом, в самом ругательном смысле этого слова. Поэтому все-таки встал с дивана, и ощутив под ногами твердую почву паркета, понял, что еще на многое способен — и двинулся вперед. В прихожей он оделся и крикнул Лешке, выходя из двери: «Я пойду, проветрюсь…»

  


20

Такого красного песка Саша никогда не видела. Медленно двигалась она по горячим его волнам, перекатывающимся под ногами, с трудом высвобождаясь от их тяжести. Песок втягивал в себя ее ступни, и приходилось с каждым шагом вырываться от него, чтобы идти дальше и дальше. Но куда? Вокруг ничего не было. И даже небо казалось багровым, как на Марсе. «Где я? — подумала Саша, — почему я совсем одна?» И вдруг она увидела, что впереди что-то блестит, словно чешуя большой серебристой рыбы, но, присмотревшись, она увидела, что это неподвижная водная гладь расстилается перед ней, так близко, что нужно сделать всего несколько шагов и это станет реальностью — прохладной водой, стекающей по губам. Она почувствовала, что горло и язык горят. «Почему все кажется красным, кроме воды? Сколько я уже прошла, а словно стою на месте, — думала она». И вдруг — услышала голос Кости, он говорил негромко и так, будто ему было тяжело произносить слова, так же, как ей тяжело идти: «Сашенька, приди ко мне, ну приди. Как долго, Сашенька… как темно всё, — я не вижу тебя совсем…» И тут небо стало ниже, оно опускалось, Саша почувствовала, как над головой взмахнула крылом большая птица, и воздух стал почти упругим. Она развела руки и ощутила, что пальцы трогают воздух. «Этого не может быть, Костя, этого не может быть, — попыталась она крикнуть», но сухой горячий песок кружился у ее лица и проникал в рот и в горло, она задыхалась от этих песчаных слов, и слезы — настоящая соленая влага, текли по ее щекам.

Открыв глаза, она почувствовала, что плачет. Протянула руку в темноту, по памяти нащупав шнур ночника и двигаясь пальцами по нему к выключателю, нажала кнопку. Стрелки на циферблате часов слились воедино: было 12 ровно — начало… Но чего? «Значит, я не сплю, значит теперь ночь, и я вернулась домой. Откуда вернулась?» Она потерла пальцами виски, чтобы проснуться по-настоящему. Лёля сидела у ее головы и внимательно наблюдала за каждым движением. Саша погладила кошку расслабленной рукой, и она старательно начала мыть своим колючим языком ее ладонь. «Спасибо тебе, зверь, — улыбнулась Александра, — теперь я совсем чистая». Она попыталась найти ногами тапки, но не обнаружив их в ближайшем пространстве, пошла босиком на кухню. Налила чашку воды и стала пить торопливо, большими глотками. В незакрытые шторы светил фонарь — ядовито-белый, болезненно-яркий, холодный и наглый, он втекал в ее окно, словно скользкая жирная жидкость — сквозь стекло и расщелины деревянных рам. Она дернула штору, и стало легче. «Надо еще поспать, — решила Саша», — и, погасив свет, вернулась в постель. Лето уже кончилось, незаметно это случилось: ночи опять почернели и почернили деревья под окном, — только сейчас она это поняла. Дальше ей ничего не снилось, только серый туман и белые облака, похожие на Лёлин пушистый хвост.

«Как хорошо, что на работу не надо сегодня, — первое, что промелькнуло у нее в голове после пробуждения». Почему-то сияло солнце, и в комнате было необычайно просторно от света. Александра ходила по квартире, пошире раздвигая шторы. На журнальном столе была разбросана косметика, вываленная из сумки, лежащей тут же, рядом была записная книжка и обрывок листочка. Саша скомкала его, не глядя, пытаясь заодно освободиться от ненужного мусора. Но вдруг она развернула этот обрывок, расправила согнутые края и увидела номер телефона. Она не думала, что он сохранился. Покрутив бумажку в руке, Саша посмотрела на цифры еще раз, отвернулась и снова посмотрела, словно они тянули ее к себе. Она даже не успела подумать, зачем делает это, какой смысл, и прочие слова не пришли к ней, не настигли и не отвергли ее порыва.

— Здравствуйте. Константина Петровича, пожалуйста.

В трубке было тихо, как будто случилась атомная война, и никого не осталось на земле.

— Стеклова, будьте добры…

— Константин Петрович… (и всхлипывающий девичий голос быстро проговорил) — он в больнице… на машине, он… не знаю…

И громко застучали в голове гудки, стало больно, будто под ее хрупкой корой звонил колокол, и, раскачиваясь, ударялся то в одну, то в другую сторону. Саша не помнила, как она оделась, как еще раз позвонила рыдающей девушке, чтобы узнать, какая больница… Она не помнила, что прошло много-много лет, после того, как Костя проводил ее вечером домой, и она убежала вверх по ступенькам от него, навсегда. Все, что происходило дальше, не имело к ней теперешней никакого отношения, ведь это была не ее жизнь, но она этого не знала, она бежала, как-будто только что выскочила из мастерской пьяного художника, бежала к Косте, чтобы сказать ему, как любит его, что все поняла про них обоих. Она боялась опоздать, словно кто-то гнался за ней по пятам и хотел помешать. Однажды, уезжая в стройотряд, Костя долго целовал ее на вокзале, не в силах оторваться даже тогда, когда поезд уже начинал отходить, и на вопрос Саши: «Когда тебя встречать?» — ответил: «Встречай меня вчера, — и добавил — чтобы не опоздать, а то ты очень долго собираешься». Сейчас она поняла, что он имел в виду, она точно знала, что мешает ей то самое путаное-перепутаное время, сорвавшееся с его губ.

В стеклянном прозрачном вестибюле говорили тихо, а Саша, ворвавшись, тут же остановилась, словно переступила границу, нарушила, возмутила, вторглась на чужую территорию. Стараясь не сильно стучать каблуками по каменным плитам, она подошла к окошечку, и белоснежной девушке (не то снегурочке, не то ангелу) пыталась объяснить, что ей надо.

— А вы кто ему будете?

— Жена.

— Жена только что ушла вместе с сыном, буквально 15 минут назад.

— Я прошу вас хоть на минуточку…

— Больной в тяжелом состоянии, сейчас в реанимации, мы туда никого не пускаем, да и…

— Что? — закричала Александра.

— Я же сказала вам, женщина, нельзя.

Саша отошла, и, опустившись на красную скамейку под каким-то тропическим растением, с широкими листьями, закрыла глаза, понимая, что она физически не сможет никуда двинуться с этого места. Сквозь широкую дверь просматривался длинный коридор без конца и края. По ковровой дорожке ходили люди в белых одеждах. Вот пробежала совсем молоденькая девушка, с болтающейся на шее «слушалкой» (как Саша называла это в детстве), высокий мужчина, в надвинутой на самый лоб зеленой шапочкой, догнал ее и что-то сказал на ухо. Девушка тихонька засмеялась. Саша не понимала, как это может быть: там лежит Костя, может быть он умирает, а они — говорят, смеются… Она подскочила к этой двери, рванула на себя ручку и побежала по мягкой райской дорожке.

— Кто разрешил вам сюда войти? — спросил этот самый доктор.

Она смотрела на него и молчала.

— Почему без халата? Где ваш пропуск? — продолжал он пытать ее.

— Стеклов… К вам привезли, он в реанимации…

— Ну и что?

— Я хочу его увидеть, он должен знать, что я пришла, он меня звал…

— Он никого не мог звать, потому что еще не пришел в себя и не известно, придет ли. Вы понимаете, что он в коме: не видит, не слышит… Понимаете? Уходите немедленно, здесь нельзя находиться.

И тут Саша качнулась, словно кто-то ее неожиданно толкнул: коридор побежал, чьи-то ноги — перед глазами, и голоса… Ничего не понятно — одни голоса…

— Вы слышите меня? Откройте глаза. Как вас зовут? Откройте глаза… Ну, наконец-то…

Она лежала на холодной клеенчатой кушетке, и теплые крепкие пальцы терли ее виски.

— Леночка, кардиоминчик еще, — сказал он совсем уже другим голосом. И пусть полежит. Успокойтесь, лечим вашего Стеклова, стараемся.

— Посмотреть…(прошептала Саша).

— Потом, потом. Давайте так, вы сейчас отдохнете и пойдете домой, а дня через три (раньше ничего нового я вам не скажу) вы придете и в регистратуре объясните, что ко мне — я выйду и все вам расскажу.

— Посмотреть…

— Нечего там смотреть, еще с такими нервами, как у вас. Потом.

Саша осталась лежать одна, ее клонило в сон, но она изо всех сил боролась с этим желанием, — ей надо было найти Костю — она пришла к нему…

Медленно идя по коридору, она заметила, что так же медленно, держась рукой за стену, идет женщина.

— Скажите, а где здесь реанимация?- спросила Саша ее.

— Вот видите — лампочка над дверью красная горит?…

Саша пошла, потом полетела на этот свет, торопясь, пока были силы, пока никто не остановил ее… Приоткрыв дверь, она услышала какие-то странные звуки, словно работал механизм. Вдруг кто-то вскрикнул громко. Было не очень хорошо видно, потому что несколько человек, и среди них этот в зеленой шапочке, закрывали собой кого-то. Подбежала сестра и громко сказала: «Вены прячутся, никак, Борис Иванович».

— Делай! — закричал он. Давай я… Черти чему вас учат…

Сашу никто не замечал, и она проскользнула в проход двери, но двинуться дальше боялась. «Это Костя там, — говорила она себе». И ноги стали тяжелыми и чужими. Потом Борис Иванович обернулся и, увидев ее, взорвался: «Какого черта? Опять вы? Вон, сию же минуту! Я вас свяжу и отправлю в психушку. Кира, кто сидит на посту? — уволю всех, вашу мать…»

Саша уже не слушала, что он говорил, она испугалась, что своим присутствием, действительно, могла помешать, ведь там лежал Костя, и его надо было спасать…

Коридор кончился, вестибюль… улица… метро… Все кончилось — дом… Но даже свет в прихожей не хотел гореть. Кое-как раздевшись в темноте, она прошла в комнату и стала ждать. Чего конкретно, она не знала, это было просто состояние ожидания, потому что все тело ее напряглось, она сосредоточилась, сузилась до светлого пятна настольной лампы, стоявшей рядом, освещающей сидящую на кресле Сашу. Ничего не могло отвлечь ее, увести, сбить с толку — она ждала, готовая в любой момент сорваться с места.

Конечно, Александра не стала ждать трех дней, как советовал доктор. Ничто не держало ее дома, и даже работа не звала, потому что шел второй день ее отпуска.

В 10 часов утра она уже стояла у окошка регистратуры. Потом еще час ждала, пока закончится обход, и, наконец, вышел Борис Иванович. Он был тихий и уставший, поэтому на ее появление отреагировал несколько притуплено:

— Да, устроили вы, уже легенды ходят о вас по отделению, успели и в регистратуре обман учинить насчет жены…Вы поймите, если я со всеми друзьями и знакомыми буду обсуждать состояние больного, когда же мне работать. Ну — жена, мать, дочь, а вы же сами понимаете…

— Доктор, скажите, что с ним?

— Черепно-мозговая травма. Мы там подчинили его, но, что будет дальше еще трудно сказать, я же вам объяснял, что еще рано. Даже, когда придет в себя, не совсем понятно, нет ли где других сюрпризов, в позвоночнике, например, не могли мы его в таком состоянии ворочать особенно. Что я вам рассказываю — все еще плохо. Но живой ведь, правда? Ждать нужно, и терпеливо ждать. Звоните лучше, спрашивайте — вам всегда сообщат о состоянии.

— Борис Иванович, а можно я здесь все время буду?

— То есть, как?

— Может вам нянечка или уборщица нужна?

— А что у вас нет работы никакой?

— У меня отпуск.

— Нам нужна уборщица, но не на месяц же…

— Я могу, сколько нужно будет, пока Костя встанет.

— Давайте я поговорю с одним человеком, может на пол ставки — на несколько часов будете приходить — убирать, и — домой. Вам самой лечиться надо. Здесь тяжелые больные, работа грязная, да и страшненькая, если честно: кровь, трупы…

Саша с ужасом посмотрела на него.

— Извините, но, увы… А вообще-то вы хоть и ненормальная, но удивительная женщина. Думаю, что меня так никто не любил (и он грустно улыбнулся, посмотрев на нее). Посидите в вестибюле, я поговорю о вас. Она села под свой любимый уже «баобаб» (как сама успела его прозвать) и стала смотреть в окно. У окна росла большая, но какая-то скрюченная рябина, словно ее искорежило всю от боли и горя. «Она чувствует, что здесь происходит. Не самое чудное место для жизни, — подумала Саша». Из широкой стеклянной двери показался парень, и шел он, как молодой Костя. Саша смотрела на него во все глаза так, что, проходя мимо нее, он обернулся и встретился глазами с ее удивленным взглядом, только одно мгновение их соединило, но тут же развело, оборвалось все, он заторопился и, надевая на ходу куртку, уже не оборачиваясь, вышел на улицу.

  


24

А Саша, дождавшись, пока врачи покинут палату, тихонько приоткрыла дверь и спросила:

— Леночка, можно я чуть-чуть?…

— Да, посмотрите, а я на пост пойду — позвонить. Знаете, у меня мама болеет сейчас, а я вторые сутки домой не могу попасть, Кира с ребенком дома осталась, а меня попросили, кому-то ж надо работать…

Саша села рядом с кроватью и положила руку на Костину ладонь.

— Сегодня тоже солнышко, — сказала она негромко, — я, когда шла к тебе видела радугу, почему-то она вся была зеленая.

И вдруг она почувствовала, как под ее ладонью Костина рука чуть задышала, нет, не вздрогнула, а ожила, проснулась, потеплела.

— Костя…Костя, — повторяла она, забыв все слова сразу.

Она смотрела на его пальцы, не отводя взгляда, потом подняла голову и увидела, что он лежит с открытыми глазами и смотрит на нее, вернее, в нее, по-другому она не могла бы определить этот взгляд. Не понимая, что с ней происходит, Саша сползла со стула и встала на колени, так она была ближе к его лицу:

— Костя…Костя…Спасибо тебе, — шептала она, словно боялась вспугнуть его легкую душу, как маленькую птичку, взлетевшую на ветку.

Подошедшая Лена, тоже осторожно взяла Костину руку, и, нащупав пульс, начала считать, так сосредоточенно, словно совершалось некое тайное действо.

— Я позову доктора, сейчас, я быстро, — очнулась Саша, — побудьте с ним, не отходите от него, прошу вас…

Борис Иванович, натягивая на ходу свою зеленую шапочку, быстро вошел в палату, говоря, бегущей за ним Саше:

— Выйдите сейчас, ничего не спрашивайте у него, нельзя, чтобы он волновался, потом, потом, только завтра…

Она перестала идти за ним и послушно пошла обратно к двери, но Саша не плакала от радости, не смеялась от счастья, не кричала всем, идущим навстречу ей по коридору о том, что он совсем живой, она тихо несла это в себе, как до краев наполненный кувшин с водой, боясь расплескать хоть капельку.

И уже выйдя на улицу, достала из сумочки сигарету и закурила, пальцы у нее дрожали так, что сигарета прыгала в руках, два раза втянув в себя этот дурман, она все-таки выронила ее, и пошла к воротам. Не доходя нескольких шагов до них, Саша увидела, как навстречу ей плывет женщина, было такое чувство, что она идет немножко над землей. Если бы не это, Саша, может быть, и не обратила на нее внимание, так она была погружена в свои мысли о Косте. Женщина приближалась, они шли друг другу навстречу по одной линии — тонкой, светящейся на солнце дорожке, никто из них не сходил с нее, еще чуть-чуть и они бы столкнулись. Саша посмотрела ей прямо в глаза, и почувствовала, как длинный солнечный луч прошел в середину ее макушки, спустился вдоль нее, и осветил насквозь. Перед ней было отражение — женщина из зеркала: видение и реальное воплощение. «Так не бывает, — подумала она». Но женщина прошла мимо нее, или сквозь, Александра так и не заметила этого, обернувшись назад — она никого не увидела. Но ей показалось, что откуда-то из глубины сердца громко упала горячая капля и обожгла, как будто в ней разрасталось пламя, поднимаясь всё выше, расходясь по всей груди и, огибая ее по кругу, входило в спину — между лопаток. Саша даже не поняла сразу, почему в ней горит огонь. Разве может он ни с того, ни с сего вспыхнуть в живом человеке, наполненном такой радостью, таким счастьем нечаянным, вдруг войти внезапно в него и сжечь дотла? Она задержала дыхание: так было легче терпеть боль, потом свободно выдохнула, и почувствовала, что стала спокойно дышать: отпустило. И она не спеша, всё еще прислушиваясь к себе, пошла к остановке.

У порога Сашиного дома на скамейке сидели бабушки, и тетя Варя из 59 квартиры спросила ее: «Сашенька, что-то давно вас не видать, не заболели? Молодого человека вашего видела, несколько раз, спрашивал о вас, где, мол? Высокий такой, симпатичный, вежливый, да, волновался: курил, курил…Потом ушел, третьего дня, да, точно — третьего дня последний раз приходил, может и еще был, не видала.» Саша молча улыбнулась и пошла к подъезду. Подходя к своей двери, услышала, что Лёля, почуяв ее, жалобно вопит. Как назло ключ застрял в замке, она крутила его в разные стороны, прижимала ручку и толкала изо всех сил. Кошка от нетерпения мяукала еще громче. Наконец что-то щелкнуло, и ключ мягко повернулся в замке. Саша в темноте потянула руку к выключателю, который находился сбоку от висящего зеркала. Рука ощутила холодную, гладкую поверхность. Свет вспыхнул, и она увидела себя, но через все зеркало проходил шрам, трещина, разлом… «Что случилось? — успела подумать Саша».

Она открыла глаза, почувствовав, как что-то мокрое и шершавое касается ее щеки, на которой застыла слеза. Лёля лежала на ее груди и старательно вылизывала Сашино лицо, а из ее горла лились дивные вибрирующие звуки, входившие в Сашино сердце, настраивая его на единую волну, объединяющую все живые существа на этой планете.

 

© А. Фролов, 2007–, вёрстка и дизайн