Афиша
Анонс
Анфас
Аудио-видео
Аttention

«Полет голубой рыбы»


ПОЛЁТ ГОЛУБОЙ РЫБЫ
(дневник инопланетянки)

(Отрывки из романа)

Я стояла у окна и смотрела на яркую точку в небе. Каждый вечер перед сном по какой-то непонятной причине я подходила к подоконнику и, положив на него ладони, оставалась в таком состоянии некоторое время. Какое именно время — не помню, вернее, я его просто не замечала, как не замечает человек своей тени, хотя она не покидает его никогда, повторяя каждое движение, следуя за ним неотступно с самого рождения до смерти: когда тень подходит к человеку совсем близко, и наконец-то соединяется с ним

  

Чем больше я всматривалась в эту звезду, тем она казалась мне ближе: расстояние, пренебрегая астрономическими законами, изменялось, и это приближение изменяло что-то во мне самой. Тело мое напрягалось, почему-то особенно руки: от кончиков пальцев они начинали подрагивать вначале, потом наливались силой, но не тяжелой, а напротив — совсем легкой, и эта легкость пробегала по всей руке — поднималась к локтю и дальше к плечу, опускалась к лопатке, и немного вниз — до ее основания (там, где кости образуют треугольник, напоминающий крыло). И две руки сами по себе одновременно медленно поднимались вверх, замирали на секунду в этом положении, и дальше продолжали свое движение мелкими рывками, но не резкими, а совершенно мягкими, как будто воздуха вокруг не существовало, и никакая плотность его не могла помешать им взлетать. Я уже не помню, когда это случилось в первый раз, потому что с самого детства, (с того возраста, когда начала себя сознавать), мой каждый день заканчивался этой бессловесной молитвой, обращенной к ночному небу — к бездонной пустоте, в которой для меня пульсировала жизнь в образе живой звезды. Почему я это делала? Никто меня об этом не спрашивал, да и никто не знал каким становился мир в те минуты, когда я оставалась одна…

  

Я родилась в два часа по полудни в сияющий апрельский день. Пели птицы. Звенели бубенцы. Нет, это медицинская сестра собирала использованные инструменты: так звенел металл. И солнечный луч, падая на них — отражался на стене и метался от радости. Почувствовала ли я тогда эту радость? Трудно сказать, потому что всё было настолько необычным, что я еще не могла привыкнуть к своему собственному рождению, к тому же я очень устала в пути, а мое тело казалось мне таким маленьким и беззащитным, что хотелось плакать (и я плакала). Но каждая клеточка этого новоявленного существа еще помнила, что произошло с ним с того самого момента, когда звезды с неимоверной скоростью начали уноситься вдаль, 200 миллиардов звезд Млечного Пути, разбегаясь во все стороны, стали похожими на сверкающую пыльцу огромного цветка, над которым кружились пчелы других галактик, но это произошло так быстро, что я не успела понять — падаю ли я вниз или взлетаю вверх, двигаясь уже по другой орбите. И вдруг стало совсем темно, потом я почувствовала какой-то узкий, тесный коридор, обтекающий мое тело, и что-то толкало меня двигаться по нему, слегка запрокинув голову назад. Меня сжимали горячие, влажные стенки этого туннеля — они пульсировали, как живые, нет — они на самом деле были живыми, и помогали мне двигаться вперед, ритмичными толчками выпихивая к выходу — к свободе. Это было похоже на глубокий колодец, в который падало солнце, потому что я видела над собой его яркий, манящий свет. Я плыла к нему изо всех сил, поднималась вверх (или правильнее сказать — меня поднимало вверх): невидимая энергия вошла в маленький, скользкий кусок плоти. И это странное тельце вдруг ощутило в себе небывалую силу — собралось в упругий комочек, ринулось вперед, потом еще дальше — еще ближе к свету, будто чей-то голос позвал меня — попросил выйти, и я в последний раз напряглась до предела возможного и проскользнула головой через узкий проход, а затем уже совсем легко прошла вся. Но замерла на миг, задохнувшись от боли из-за вошедшего в меня воздуха и света, ослепившего, привыкшие к темноте глаза. Потом я закричала так громко, что зазвенел металл на белой стерильной простыне, и от удивления за окном запели птицы — еще звонче. Еще ярче сверкнуло солнце, и у меня в груди что-то застучало быстро-быстро, наполняясь кровью новой жизни.

  

(Из дневника…15 августа… 19 ч.40 мин… Санкт-Петербург)

После того, как что-нибудь запишешь в тетрадь, уходя, нужно обязательно закрыть ее, чтобы мысль твою не сдул с листа ветер, как с лица сон. Или чтобы птица не склевала ее зерна. И вообще, всегда найдется кто-то, охотившийся поблизости за твоими желаниями, потому что своих у него больше нет, а ведь если нет желаний — ты не светишься изнутри, и значит тебя трудно увидеть Богу. Такие охотники выдыхают печаль, а вдыхают горечь, и при их приближении воздух становится таким сухим, что дерет в горле и можно ни с того ни с сего закашляться. Но это даже хорошо, когда кашляешь, потому что охотники боятся громких звуков, и падают вниз — в пустой колодец, что находится посередине ночи, в том месте, где сидит невидимый филин и смеется над всеми, кто его не видит.

Я не знала, что так не бывает, поэтому это случилось. Вначале я решила, что в форточку залетела птица. Послышался характерный звук хлопающих крыльев, видимо больших, судя по силе звука. И даже ощутимое движение воздуха я почувствовала перед своим лицом. От неожиданности я отпрянула в сторону, испугавшись, что меня коснется Оно (из-за темноты в комнате я не могла разглядеть). Но то, что я была уже не одна — не вызывало никаких сомнений. Почему-то в этот момент мне нестерпимо захотелось спать, однако я продолжала стоять на месте, боясь обернуться назад, а тем более — подойти к своей кровати. И даже спиной я чувствовала, что Оно смотрит на меня (если у него, конечно, были глаза, ну, или что-то такое, чем можно было наблюдать за мной). Стало холодно, а может этот холод появился внутри моего тела… Он не отпускал меня несколько минут, но когда дрожь прошла, я вдруг почувствовала, что мои плечи начали потихоньку распрямляться и напряжение между лопатками стало разглаживаться, как складка — рубец на простыне. Я заметила, что становлюсь спокойнее.

— Если боишься, не оборачивайся, — услышала я тихий голос за своей спиной.

  

(Из дневника…. 7 марта… 09 ч. 35 мин… Санкт-Петербург)

Я вспомнила, как мы сидели втроем в Солнечном доме, и Латон спрашивал у меня:

— Мэйя, как ты собираешься проводить свой отпуск перед путешествием?

Это было незадолго до моей командировки на Землю. Перед отлетом полагалось довести до конца все свои дела, проведать родителей, и «договорить недоговоренное» (не знаю, как это дословно перевести на язык землян, потому что речь шла не о словах, на самом деле, а обо всем сразу: посадить в оранжерее Дворца свой цветок, у которого будет мое имя, когда он вырастит, подарить Океану самый красивый камень, найденный на берегу в последний вечер пребывания на планете, и совершить самый странный «обряд» (как я называю все эти необъяснимые, но выполняющиеся с давних времен действия — нарисовать на городской стене, там, где находятся Главные Ворота, ведущие из Города, знак своей мечты (это тоже сложно объяснить несведущему человеку, но я попытаюсь). «Знак мечты» — что-то вроде символа веры, но не в общепринятом смысле, каким он видится христианам на Земле, а некоего образа, присутствующего в твоем сердце именно сейчас — в данный момент времени. Для меня этим знаком была конечно Голубая Рыба. Вначале я нарисовала изогнутую спину, напряженную так, словно она собиралась взлететь вверх, а ее хвост был чуть повернут вправо (как я потом поняла — он показывал на Землю, но тогда у меня это получилось случайно). И еще я нацарапала первое, что пришло на память из любимой книги, которую взять с собой не было никакой возможности. «Голубая Рыба возвращается всегда в то место, где о ней поют песни белые кораллы, похожие на звезды или снежинки, что живут далеко отсюда, но пахнут водой этого Океана». («Полёт Голубой рыбы. Странствие шестое.»)

  

Я видела всё происходящее со мной в мельчайших подробностях, только воспринимала это так, как будто смотрела со стороны: тело казалось чужим, потому что я не чувствовала уже к нему никакой привязанности. Вот оно вошло в мраморную комнату, и дальше по длинному коридору проследовало в небольшой отсек, открывшийся при его приближении… Оно отдалялось от меня всё дальше и дальше. Издалека я видела, как не мое уже тело вошло в барокамеру, в которой помещена большая серебристая колба, одна сторона которой была открыта. И оно протиснулось туда целиком. Затем тяжелый металлический люк захлопнулся за ним. Черная пустота внутри меня расширялась до тех пор, пока я полностью не потеряла очертаний границ своего тела. Но в этой незнакомой темноте не было немоты — я слышала музыку, потому что каждая планета имеет свой голос, и его невозможно спутать ни с каким другим. И вот сквозь звучания Земли, отдаленно напоминающее колокола, я вдруг услышала странный звук, похожий на хлопок, произведенный по голой коже, а после этого раздался мой собственный крик, он почему-то исходил откуда-то с высоты, спускался мне в грудь, распирая легкие и раздвигая немного изогнутые дугой ребра. Совсем рядом послышались какие-то голоса странного тембра, никогда не слышанного мной раньше. Я поняла, что люк открылся, и вспыхнул яркий свет: он был нежно золотой, абсолютно мягкий и совершено добрый.

  

(Из дневника…8 июня…18ч. 10 мин… Санкт-Петербург)

Обычно мой гость приходил перед самым моим засыпанием, когда волнение и напряжение постепенно сползало с меня, как шелуха, и я, уже очищенная от ненужных эмоций, была готова к путешествию. Он появлялся на последней цифре моего кода, который начинал высвечиваться постепенно у меня в голове при его приближении. 222…539…174… Он говорил мне: «Время пришло к твоему порогу. И я помогу тебе встретить его». Если честно, мне казалось это вступление немного нарочитым и даже слегка напыщенным, как в старом провинциальном театре. Почему бы просто не сказать: «Здравствуй, Инна» (это было бы как-то по-человечески). Но я не могла от него ждать того, что было привычным для земных отношений. Наше общение было иного свойства. А сказанная фраза на самом деле являлась своего рода паролем — ключом, открывающим любые двери на пути уже не трехмерного пространства, в котором я проводила обычно свои дни, не особо мучаясь от его ограниченности, казавшейся здесь даже органичной. Но этой темы мой помощник старался не касаться, опасаясь, что я могу превратиться из космического существа в космическое недоразумение, запутавшись в самой себе. Поэтому он решал конкретные мои проблемы и распутывал мои мысли, если я чего-то не понимала. «Поток звука течет то нежно, как маленький ручей, то, набирая силу, стремится вверх, и с грохотом водопада выплескивается, по каменистым горным ступеням оглушительно падая вниз. Он не останавливается никогда, как не останавливаются волны света в Океане. Они всегда вместе, с той самой минуты, когда вырвались из недр Большого взрыва, потрясшего весь Океан. Они стали волнами, подобно волнам воды. Их можно слышать и видеть, но, соединяясь друг с другом в разных вариациях, как музыка, в глубине времени их сила перетекает в другие формы, еще невиданные раньше: всё новые и новые… Если открыть глаза шире, то можно заметить, что эти формы — просто вибрации: они звучат, но в физическом смысле их может и не быть. И когда захотите поймать за хвост Голубую Рыбу, она исчезнет, а вокруг ваших пальцев останется рябь, словно круги на воде. Творение мира не прекращается ни на минуту, как не прекращается полёт Голубой Рыбы, а если усомнишься, что это не так, вспомни, что погружаясь глубоко на дно океана, свет вначале кажется более тонким и легким, но подниматься придется гораздо быстрее, если ты дольше будешь оставаться на одном месте. Плыви вверх, чтобы не задохнуться, и пока не успел поверить в свою слабость, когда ил поднимется со дна и тьма на миг поразит тебя, — плыви вверх, так ты узнаешь, что за ночью приходит день, и утро умоет тебя светом.» («Полет Голубой Рыбы. Странствие второе»).

  

(Из дневника…18 января…23 ч. 15 мин… Санкт-Петербург)

… Рядом с компьютером на моем столе стояла чашка с недопитым и уже остывшим чаем, я специально оставила его, чтобы не идти на кухню, когда захочется пить и не захочется отвлекаться от того, что делаю. На Звезде меня научили такой концентрации внимания, которая здесь иногда мне даже мешала. Но во всем бывает перебор. Да, ну не до такой же степени! Потому что, когда я пожелала отпить чай из своей чашки, то с удивлением обнаружила, что его там нет — не то, что его стало меньше, а — совсем нет — ни капли. Я хорошо помнила, что не пила. «Чай испарился, — подумала я». «Чай испарился». Я замерла на месте, почувствовав как мое правое плечо немного опустилось вниз, как будто что-то тяжелое легло на него, и мне стало больно, словно я ударилась им об угол кухонного шкафчика, так неудачно расположенного в моей кухне, что я довольно часто ударялась об него. У меня возникло непреодолимое желание обернуться назад, хотя в последнее время я старательно отучала себя от этого, заподозрив у себя нехороший диагноз мании преследования. Я бы, конечно, все равно обернулась, но при попытке повернуть голову, обнаружилось, что она не поворачивается ни в какую сторону. Что мне оставалось делать? Теперь у меня уже не было никаких сомнений: он находился рядом со мной, я даже могла сказать где именно: у стены справа — возле картины, висевшей на ней и закрывающей небольшую дыру на обоях ( мою неудачную попытку работы с дрелью). «Что же он пролез в эту дыру?» — спросила я себя, и сама удивилась тупости своего вопроса, а все из-за земной привычки ходить через двери или в худшем случае — через окно. Сознание мое смирилось с тем, что иначе никак не возможно это сделать. Еще как возможно! Могло ли ему что-нибудь помешать передвигаться в этом мире, как он вздумает, если он с легкостью мог преодолевать такие расстояния, которые люди обозначают цифрами в каких-то степенях. Цифры, буквы — чепуха всё это… Я была в полной его власти, и ни одно существо на Земле не могло меня спасти и даже отряд спецназа… Спасти от кого? Ведь в комнате была только я, если смотреть глазами человека. Впереди передо мной находился только экран монитора, и недописанный текст статьи. Оказалось, что реальность может сузиться до таких размеров, и только в этих параметрах я могла в тот момент что-то предпринимать. Нажав на клавиатуре «enter» и соскочив на новую строку, я написала:

— «Приветствую тебя на Земле, посланник водной планеты!».

Было ли это отчаянием или женской хитростью, которой я научилась уже здесь, но я написала текст, представляющий из себя мое земное гостеприимство. Чуть ниже своего послания я прочитала ответ:

— «Не думал, что пребывание среди людей сохранит в тебе стойкость и разум».

Ну, с его стороны это уже был просто комплимент, и я немного пришла в себя и перевела дух: значит, он не собирается избавится от меня прямо сейчас, — мелькнуло у меня в голове, но еще не факт: всё зависит от того, верно ли я отвечу на его послание, трудно знать наверняка, какие он получил распоряжения относительно меня, ведь понятно, сам по своей воле он ничего предпринимать не станет. И я решила продолжать лицемерить дальше, главное не показывать своего страха, чтобы он не зацепил меня на этот крючок.

— «Надеюсь, что твоя планета пребывает в силе и процветании?»

— «Могущество наше раздвигает пределы Вселенной. В этом ты могла убедиться, поскольку я здесь!».

Слишком много пафоса, конечно, — решила я, но как продолжать дальше эту эпистолярную дуэль я не знала. Меня нисколько не удивляло, что буквы на мониторе появлялись сами по себе, вернее, возникал целиком текст, причем мгновенно, как будто он даже не задумывался над ответом. А вот мне нужно было думать над каждым словом, потому что от этого зависело — допишу ли я до конца свою незаконченную статью и встанет ли Солнце для меня завтра на этой планете. Наверное, я слишком долго тянула с ответом, что разозлило его: экран вдруг погас, превратившись в черный квадрат, который не выражал ничего и выражал всё — одновременно. Это была ночь. Абсолютная тьма. Похожее состояние переживают люди, когда в их жизни случается несчастье. «Надо выходить из ночи», — говорила себе я, — надо вылезать из этого колодца с темной водой, пока он не утопил меня в нем, этот мокрый и скользкий тип, этот мерзкий слизняк с замашками доморощенного фюрера, считающего себя властелином Вселенной». И тут же мне пришлось пожалеть о своих мыслях, которые оказались слишком громкими и он услышал их. Раздался оглушительный скрежет металла, как будто ржавые цепи терлись между собой. У меня свело зубы от этого звука (с детства не выношу, когда железом по железу…) Но это было еще не всё, на что оказался способен мой гость. На стене, возле которой он предположительно должен был находиться, я увидела огромное существо — неизвестное и никогда раньше не виданное мною. Я вскрикнула. От пола до потолка растекалось что-то не имеющее четкой формы, но общими очертаниями напоминающее доисторическую рептилию, скорее существовавшую в патологическом воображении сумасшедшего, потому что природа такое создать не смогла бы. Это единое тело одновременно состояло как бы из нескольких тел или сегментов, постоянно копошившихся, двигающихся, извивающихся змееподобно: разные части одновременно или в какой-то закономерной последовательности шевелились, вытягивались в мою сторону, стараясь дотянуться до меня, потом замирали, а на стене начинали двигаться другие — они неожиданно выпускали длинные когти, которые постепенно закруглялись и превращались в кольца огромного коричневого червя, он становился еще длиннее и уже больше напоминал змею, и таких змей оказывалось несколько: они стали распадаться на моих глазах так, словно кто-то выворачивал их, как чулок, вовнутрь, а там внутри копошились более мелкие твари, которые их начинали пожирать. Самое мерзкое заключалось в их гладкой и скользкой на вид коже, словно покрытой слизью грязного желтого цвета, (а может это был жир, растекающийся из пасти, находящейся наверху этого монстра, пожирающего самого себя?). Меня вытошнило прямо под стол, за которым я сидела, потому что уйти мне «не позволялось» — я как будто намертво была прикреплена к этому стулу, и глаза мои потеряли способность закрываться: такими тяжелыми оказались, налившиеся веки. У меня кружилась голова или это вокруг меня всё кружилось — я уже перестала понимать, не в силах больше отслеживать свои ощущения. И в этот момент я закричала — оглушительно громко: мой ужас не вмешался больше во мне и рвался наружу. А это чудовище на стене все еще пыталось или делало вид, что пыталось коснуться меня, и при одной мысли об этом меня рвало. На секунду в голове у меня промелькнул образ моего помощника-проводника: как он летел за моей спиной над башнями вражеского средневекового города. Я почувствовала это настолько четко, что по моей спине, как тогда, прошел легкий, теплый ветерок, и вдруг я выдохнула долго-долго: всё, что сдерживалось страхом, выдохнула с самого дна, собрав последние силы — выдохнула… И поняла, что стена свободна — на ней висит моя любимая картина, на которой изображено море, и набегающие на берег волны, закрученные в белые барашки, смеются мне.

— Что должно было случится, чтобы ты позвала меня в столь поздний час? — услышала я голос своего помощника.

Он приподнял меня со стула, и я почувствовала себя легкой, как пушинка. Я только улыбалась, глядя на него, еще не в силах говорить.

— Кто-то выпил твой чай? И поэтому ты решила пожаловаться мне на него?

Я уже научилась понимать его странные шутки, и ответила в том же духе:

— Да, кто-то выпил мой чай, и мне было лень идти на кухню заваривать свежий…

  

9 апрель… в 17.05. (Он)

— Привет, Инночка! Ты всё еще сидишь дома, уткнувшись в белое поле экрана, и бьешь своей лапкой по клавиатуре? Лучше пойти на воздух и погулять там, где сосны и песок, где среди опавших прошлогодних иголок можно заметить никем ненайденную лисичку, и вдыхать чистый, пропитанный свежестью воздух.

  

7 май… в 13.19 (Он)

— У меня работа нарисовалась… Поеду …арбайтек эту работу…., а то она меня… Счастье не в деньгах, но без них будет грустно.

12 май… в 19.14 (Она)

— Привет Парфирьевич! J (понимаю, что это ник). А зовут как? Или, если хочешь, я буду называть тебя так… все равно имя не всегда выражает самого человека. Я пишу дневник… Трудно в двух словах определить — о чем…

13 май… в 10.39 (Он)

— Ну, хвала Аллаху, что не детектив. Может просто пытаешься реализоваться в слове из-за обыденности жизни? Бывает, что быт так достает — хочется жизнь начать заново с какого-то момента. Стихи пишут — когда Душа летает или просит полета, когда замирает дыхание и живешь одним мигом. Детективы пишут те, кто интересуется больше чужой жизнью, чем своей… Может, конечно, я и ошибаюсь, но это мое мнение.

13 май… в 19.40. (Она)

— А как ты к стихам относишься?

14 май… в 12.09 (Он)

— Я понимаю, что это такой язык особенный, но я его не знаю. Скорее это мироощущение одного мига к проекции сознания. Человек вообще интересный зверь. Мысль рождается мгновенно, а мы ее много раз прокручиваем в голове для того, чтобы осознать. А, вообще, те стихи, которые ты прислала — интересные, но по-осеннему тоскливо. Не нужно настраивать себя на осень. Нужно жить, как живется, и радоваться возможностям каждого нового дня. Кстати, в астрал тоже лучше не ходить (ну — это так, на всякий случай).

14 май… в 14.16. (Она)

— Насчет астрала такое дело: художник гуляет по этому мостику туда-сюда, нормально, главное — вернуться обратно J

14 май… в 14.24. (Он)

— Я бы сказал, что нужно уметь остановиться на каком-то уровне. А то обратно можно вернуться и не одному….

14 май… в 14.28. (Она)

— То есть, как не одному? Погуляла сейчас, очень тепло, но, по-моему, будет дождь.

14 май… в 14.32. (Он)

— Астрал — это не воздух. Это — параллельный мир, где живут души умерших. Лучше не думать об этом. Далеко гуляла?

14 май… в 14.49 (Она)

— Нет, не далеко: в пределах реального пространства… Как у тебя дела? (Я могу общаться на разные темы, не только на «главную» здесь на сайте, иногда достают этим…)

14 май… в 16.38 (Он)

— Здесь 2 темы: одна — секс, другая — создание семьи. Поэзию точно не обсуждают и в душу не лезут. Народ встречается, и живет своей жизнью.

14 май… в 16.41 (Она)

— Не надо так резко: я ведь никого не осуждаю… И в душу тоже не лезу. Я только не понимаю желания говорить о сексе… Это имеет смысл, когда люди близки или собираются стать близкими.

14 май… в 16.49 (Он)

— Думаю, что для некоторых людей разговор о сексе заменяет сам секс, и разговор является в принципе процессом. Это для них как Матрица братьев Вачовски. На лицо излишняя закомплексованность. Действительно неинтересно. По-моему, сначала должна быть личная симпатия, потом сексуальная притягательность, а уж за всем остальным дело не станет!

15 май… в 00.30. (Она)

— Что-то у меня с компьютером или с клавиатурой: проглатывает буквы. Я еще и сама оштбкт могу делать, и ьуквы местами менять, Подруга моя смеется, говорит: «Ну, да, какое это имеет значение? Главное, что буквы все есть, а расставить их в нужном порядке — сущий пустяк». Так что намучаешься еще ты со мной J Ьуду стараться…

15 май… в 09.15 (Он)

— Заметил одну мелочь: если ты будешь пропускать половину слов и просто их не писать, то я всё равно всё пойму. Занятно. Сегодня у меня много поездок и я не смогу тут сидеть…

  

Я забыла о том, что космическая дорога состоит из пространственных уровней и всевозможных троп, которые никогда не могут соединиться вместе…

  

Я забыла, что Голубая Рыба никогда не останавливается на одном месте — она летит в Океане и меняется вместе с ним, ведь иначе они не смогли бы никогда встретиться. Наверное Земля обладает странным свойством уводить людей от себя самих, как в русских сказках, где герой всегда ищет кого-то или что-то, бродя по свету неприкаянным странником. У меня сложилось такое впечатление — люди на этой планете не могут найти того, чего они хотят на самом деле, и от усталости, отчаяния, лени, старости, безразличия — соглашаются на то, что само находит их. Поэтому сам процесс поиска никогда здесь не прекращается, даже если он становится воображаемым (тогда они называют это мечтой). Я и сама слишком вжилась в эту планету и перестала понимать совсем простые вещи, например такую: не надо ничего ждать от другого человека, потому что встретиться в Космосе да еще и на одном уровне — так же невероятно, как увидеть в Океане Голубую Рыбу. Но мои вздохи по ночам означали лишь одно — мне без него трудно дышать: не хватает воздуха, света, звуков, запахов, красок. Нужно было самой брать в руки кисточку и рисовать свой новый мир без него…

  

…Тогда-то и явился ко мне помощник. Мы с ним не виделись несколько месяцев, в последний свой визит он предупредил меня об опасности. Моя война с приснившимся мне когда-то врагом в облике мужчины, продолжалась все эти годы. Но сейчас я была врагом для себя самой (так считал мой помощник).

— Ты летишь с закрытыми глазами и хочешь, чтобы все расступались перед тобой. Не велика ли честь? — спросил он, улыбаясь.

Он научился здесь улыбаться, хотя у него получалось не так… (я хотела сравнить с улыбкой моего мужчины), и это не осталось незамеченным:

— Ты — наблюдатель, — сказал он мне строго. Надеюсь, что помнишь еще хотя бы об этом? Учитель предупреждал тебя о встрече с тем человеком, и я не понимаю, что так удивило тебя, если всё заранее и давно было известно. Ты конечно заметила, что твой мужчина многое недоговаривал, но все равно случайно выдал себя, то есть, он почувствовал, что ты не такая, как все, (да и он не просто так погулять вышел, но вполне возможно, что не знает об этом, как и о том, что служит еще одной планете, кроме Земли, ведь такой вариант тоже возможен, тебе известно…) В любом случае, Учитель надеялся на эту встречу. Вспомни, что мужчина назвал тебя пришельцем, и что-то еще об Альфе-Центавре (я подозревал, что это название обязательно всплывет рано или поздно). Да, он, к тому же рассказывал тебе о своих способностях «световых», потом этот его мимолетный вопрос о земном происхождении, вернее о том, как здесь могла возникнуть жизнь… Он как будто пытался увидеть твои мысли обо всем, что было интересно ему. Но самое главное — это, якобы, гадание по руке, и его удивление по поводу твоей второй жизни. Он считывал информацию, а ты даже бровью не повела. Понятно, что он, как и ты — открылся, вы оба хороши… Конечно, вредить он тебе не станет, скорее всего попытается устраниться, потому что почувствовал, что ты неизвестное для него существо, хотя, вроде и женщина. На Земле это самая соблазнительная ошибка. Но ты должна была встретиться с ним, чтобы наблюдать, а не влюбляться в него (это было бы слишком простым заданием для тебя, потому что здесь такое случается сплошь и рядом).

— Я так не считаю… Если Учитель доверяет моему мнению, он, может быть, согласился бы с ним…

— Зачем ты позвала меня? Чтобы я послушал о твоих любовных страданиях? Но ты ведь прекрасно знаешь, почему они здесь происходят. На одном уровне вы почувствовали друг друга, вы совпали с ним полностью (никто не спорит), но после этого он снова перешел в свой привычный для него уровень, а ты все еще ждешь его там — в том же месте, где вы встретились. Какая глупость! Да не видит он тебя там — не видит, потому что волна уже смыла с песка все слова, которые вы нацарапали в порыве страсти.

— Ты — злой помощник, — сказала я, отвернувшись к окну, за которым висела огромная полная луна почти золотого цвета, так низко, что мне стало не по себе. Я вдруг почувствовала в тот момент, что мой настоящий дом совсем близко в небе, и что я о нем почти не думаю теперь.

— Скажи мне еще какие-нибудь слова, которым ты здесь научилась, — засмеялся он. Ну, подумай, что они выражают? Всего лишь твое настроение в данную минуту, неустойчивое, как у всех землян. Ты уже забыла совсем элементарные вещи, которым тебя учили на Звезде, например то, что реальность такая, какой ты ее хочешь видеть на самом деле. Ты желаешь меня видеть злым? Я постараюсь, но в другой раз. А сейчас у меня серьезное задание для тебя: наблюдай за собой (это звучит несколько неожиданно, а для твоей планеты далекой — вообще абсурдно, но на Земле ты начинаешь терять себя, и не из-за борьбы со своим космическим врагом, а из-за своей привязанности к этому человеку). Ты болеешь ожиданием. И обрекаешь себя на печаль, потому что здесь все пытаются догнать свою собственную тень. Тебе что — нравится их игра?

  

…Цепляться двумя руками за выскальзывающую веревку, казалось полным безумием, и нужно было только разжать пальцы, но я ощущала под собой такую бездонную пустоту, что при одной мысли об этом мне хотелось плакать. Но я продолжала делать вид, будто всё по-прежнему. Продолжала верить, что работа поглотила всё свободное время его, и уговаривала себя в том, что если бы не такая занятость — Он бы обязательно пришел — примчался — прилетел ко мне.

  

…это происходило всё реже. Порой я начинала верить, что уже научилась жить без него, и тогда я убеждала себя в том, что больше никогда не встречусь с ним, даже если он вдруг позвонит мне. Он вдруг звонил, как будто мы вчера только виделись, его голос был спокоен и приветлив: «Инночка, привет», — говорил он, и я становилась счастливой. Эти два слова изменяли и рушили все мои придуманные и устоявшие, за долгое время разлуки, конструкции. Но мой разум еще держался за возможность напомнить мне, что этот человек принес мне достаточно мучений, не отвечая на мои звонки, игнорируя мои письма. Он не поздравлял меня с праздниками, не интересовался моей жизнью — он просто исчезал, представляя мне возможность забыть о нем. Почему же я никак не могла использовать эту возможность? «Инночка, привет», — говорил он, и я моментально представляла его всего по одному голосу, и вспоминала только радость, которую он дарил мне. Попить кофе? Поговорить? Да, да, я соглашалась. Почему бы не увидеться… Я уверяла себя в том, что на этот раз он слишком долго не приходил, и теперь во мне всё будет спокойно при виде этого человека, с которым нас когда-то что-то связывало. Я надеялась на это здравое решения, сжимая в своем голосе радость, стараясь говорить также спокойно и непринужденно, как он, словно со старым знакомым, вернувшимся издалека и решившим позвонить мне по старой дружбе. Чушь! У меня дрожали руки, когда я заваривала кофе, у меня падала ложечка на пол и звенела чашка, касаясь блюдца, когда я ставила ее на это блюдце. Вот так точно звенело мое сердце, если бы он мог это слышать. Но было достаточно и того, что он видел…

  

…Разве это можно когда-нибудь забыть? Какой я стану завтра — не известно, но точно знаю одно — с ним я настоящая. Все определения любви ничего не значат…

  

Я существовала для него только в тот момент, когда мы были вместе. Дальше всё становилось расплывчатым, словно смотришь через оконное стекло, по которому хлещет дождь…

  

…Эти стены качались, или качался канат, или мир неустойчивый изменялся всякий раз до неузнаваемости, когда мы отрывались друг от друга, и каждый шел в свою сторону. Он уходил по-настоящему, а я на самом деле никуда не могла уйти. Мне только казалось, что я куда-то иду, оставаясь в том же месте, потому что ожидание — это замирание на миг и на всё время, пока он не подойдет — не дотронется, и не скажет: «Оживи!», как в одной детской игре.

  

Чудеса происходят всегда, и ни один миф невозможно дописать до конца, как невозможно остановить время, и пока оно идет — пишутся новые мифы, но уже Квантовой мифологии: «Это случилось в далёкие времена, когда всё было создано из одного и того же материала, называемого квантовой энергией, всё: от космической пыли до нас самих, живущих в виртуальной реальности, которая управляется Вселенским компьютером при помощи программы, запущенной настолько давно, что никто уже не помнит об этом, разве что сам Великий разум. И никто не знает, почему он запустил именно эту программу, а она, в свою очередь, родила все другие программы и все вселенные, ибо всё сущее — информация. Подобно обычному компьютеру, говорящему на бинарном языке, Вселенский компьютер использует его, но не мельчайшие биты живут в нем, а другие частицы материи, которые зовутся атомами, и они такие же маленькие, и также находятся или во включенном состоянии, когда мы их видим в форме тел небесных, предметов и нас самих, или в выключенном — виртуальном состоянии, когда мы их не видим, но они все равно есть, как душа и мысль, и ушедшие в иной мир наши близкие люди. Мы говорим со Вселенной и она отвечает нам, потому что это — разумный Компьютер. Но мы не знаем кода его и потому не знаем законов, которые управляют Вселенной. Тот же, кто вступит в контакт с этой силой — проникнет и в ум Создателя квантовой программы. И тогда всё приобретет иной смысл, и мы уже не будем просто зрителями, случайно родившимися, имеющими такое ничтожное значение для этого мира, что когда мы уходим из него, Вселенная даже не замечает того, что нас больше нет, потому что мы всего лишь маленькие частички жизни, появляющиеся на краткий миг времени, вспыхнувшие огни в этом ограниченном пространстве. И только мысль о том, что мы что-то забыли о себе самих, потеряли что-то очень важное, и в чем-то глубоко ошиблись — пробуждает от сна. Мы — космические существа, попавшие в этот мир, потрясший нас до такой степени, что мы впали в полусонное состояние, в котором пребываем и по сей день. Но кто же мы на самом деле? Откуда пришли? Куда идем в этом черном небе, зовущемся Космосом, Океаном, Бесконечностью? Закрытые от самих себя, забывшие коды собственного сознания… О Великая Матрица Мироздания! О Квантовая реальность! Мы будем строить свою жизнь на том, во что верим, потому что сила, скрытая в нашей вере — это и есть сама жизнь! Ведь нет напрасного выбора, и каждый опыт необходим, и каждый день — благословен! А мы должны быть там, где находимся сейчас, ибо только из этого места возникнет новый выбор, что повлечет за собой волну изменений в нашей жизни, и волны эти унесут к другим берегам, где нас ждет неизвестное… Пути назад нет! О Квантовая Физика! О Фрактальная математика и Вселенная, состоящая из фрактальных схем! Мы перепишем код реальности, ибо неисчерпаемы квантовые возможности. И это — наш выбор!».

  

— И что же ты никак не можешь научиться наблюдать со стороны? — спросил меня помощник, оказавшийся рядом со мной в тот момент, когда я записывала в дневник свои мысли.

Он перевернул страницу и сказал:

— Вот — чистый лист. Для людей каждый день — чистый лист — надежда. Это их настоящая религия на самом деле: надежда на то, что сегодня будет лучше, и что им наконец-то повезет. Не отнимай у них этого своими рассказами об иной жизни, которую они не знают.

— Но как же тогда они смогут совершить переход, когда время ускорится до такой степени, что этот реальный мир они смогут видеть как в зеркале, и не понимая ничего, станут стремиться в него по привычке, и разбиваться о холодную, мертвую поверхность? Как мы сможем объяснить им тогда, что реальность уже изменилась, и что они не могут жить так же, как раньше?

— Думаю, никто не захочет слушать тебя сейчас. Что ты им можешь предложить? Другой мир, отличный от того, в котором привыкли жить? Зачем он им нужен, если они остались прежними?

— Я как раз и говорю о неизбежных изменениях вначале в самом человеке… По-моему, мы слишком спешим…

— Это не мы спешим, это спешит время здесь на Земле, но, к сожаления, они даже этого не замечают, занятые совсем другими делами. И так было всегда. Кто сейчас помнит о целом о континенте — Атлантиде, который, как мы предполагаем, упал под землю, и поэтому его не могут найти… Всё когда-нибудь становится мифом, ты же знаешь…

— И что я тогда могу сделать для этой планеты? Абсурдный мир, в котором 14- летние бросаются с крыш — уходят из жизни, а 87- летние цепляются за каждый день этой жизни и любыми силами хотят продолжения — любого… Наблюдать, как всё рушиться, и описывать это, как древний летописец в своей кельи, оградившись от мира каменными стенами?

— Нет, это не о тебе… Ты — исключительно настоящий наблюдатель: пропускаешь через себя всё, как сквозь сито, в котором остаются осколки камней для тебя и много ненужного, а чистый песок времени протекает, как и положено ему, заключенному в песочных часах. А ты носишь в себе эти осколки, как от разорвавшихся снарядов. На этой планете всегда идет война, даже, когда не стреляют. Ты заметила?

— Да, мне бывает иногда невыносимо выдерживать эту боль, которую люди причиняют друг другу, даже не специально, а так просто — походя, мимо, не замечая, что ранили кого-то…

— Это ты о своем любимом мужчине?

Я промолчала в ответ, может быть в этот момент я жалела себя (с человеком случается такое: ему становиться жаль самого себя, очень, и он чувствует тогда такое одиночество, что даже космические расстояния между звездами не могли бы сравниться с его ощущением расстояния между собой и остальными людьми). Я не стала говорить об этом своему проводнику, да и зачем… Он способен увидеть мои мысли, не прибегая к слушанию их.

— Не надо погружаться слишком глубоко, на дне океана всегда так холодно. Живи ближе к Солнцу, — улыбнулся он, и в воздухе остался один луч от него или от этого самого Солнца, о котором он говорил…

  

…Но однажды, после разговора со своим Учителем, возвращаясь в обычное утро обычного дня, я увидела всю эту жизнь как будто с высоты птичьего полета, и мне показалось, что там в сущности мало что меняется: всё та же перестановка правителей, дележка территорий и отнимание друг у друга сладких кусков пирога, а рядом со всем этим — мелкая возня на уровне добывания пищи и элементарного выживания. Менялись только действующие лица, но идея драмы — одна единственная, она шла через всю пьесу — через всю жизнь, которая варилась в огромном котле и бурлила, как закипающий суп, приправленный зеленью (о, эта пахучая зелень земных лесов, и аромат приправ из ярких, нежных, душистых цветов!). Я решила тогда, что существует нечто большее, значительнее, интереснее того, в чем хотели бы меня убедить, чтобы заставить видеть мой мир их глазами…

…Я принесла с собой Космос, потому что всегда ношу его в себе, как любой человек, называя его то мыслью, то душой, то Богом, то любовью, то природой… Мы просто живем в Космосе, ведь я когда-то видела Землю такой же звездой, какой вижу сейчас свою планету отсюда. Но тогда я не знала еще, что бывает Сонное дерево, и что птицам тоже снятся сны, и, может быть они обо мне.

Удивительно: уже две ночи я слышу соловья, и это в городе… Он поёт мне о том, что стало совсем тепло, что родилась листва и трава пробудилась, из земли вышли цветы, и птицы вернулись домой, чтобы петь, потому что всё вокруг готово открыться свету. Говорят, соловьи поют о любви. Может быть он поёт и о моей любви тоже? Я помню, как она начиналась, и я хорошо знаю, что мой мужчина тоже любил, но он сам выбрал жизнь без меня, потому что люди не хотят меняться, а любовь — это всегда открытие самого себя с другой, неизвестной до этого стороны, это всегда дорога, по которой ты еще никогда не ходил. Он не рядом со мной, но в этом городе и на этой планете он все равно есть. Во мне больше нет обиды, но еще осталась печаль. И она роднит меня с этой ночью и с соловьем. Или мне только кажется, что он поет печально? Несомненно одно — я стала другой после встречи с этим мужчиной. Значит, всё было не зря, всё было правильно, если я изменилась и иду вперед — все так, как должно быть. Разве согласилась бы я променять это состояние на спокойное бездвижье души, на изнурительное однообразие дней, что подобны стоячей воде в пруду, обрастающем постепенно тиной? Ведь я люблю океан. «Вам кажется, что вы направляетесь в путь вдоль океана, чтобы найти Голубую Рыбу, и смотрите во все глаза вдаль, часто принимая блеснувший луч на волне за ее сверкнувший и ушедший мгновенно в воду хвост. Идете дальше в надежде, что когда-нибудь вам обязательно повезет встретить ее. Но Голубая Рыба сама уже давно ищет вас: это она проплывает сотни миль в глубине и выплывает на поверхность, чтобы увидеть вас, идущего вдоль океана. Ведь, если берег будет пуст, а путь не отмечен на песке вашими следами, бесконечно смываемыми волнами, и вновь появляющимися в другом месте, что случится тогда? Но вы живете — вы есть, и пока это так — Голубая Рыба плывет в Океане, совершая следующий круг, и всегда видит вас на каком бы берегу вы не оказались…(«Полёт Голубой Рыбы. Странствие десятое».)

— Ну вот, ты дописала до конца странствия Голубой Рыбы: она сделала полный круг и начала его сначала.

Я услышала голос, который слышала когда-то очень давно — в другом мире — на другой планете. Латон появился так же, как появлялся до этого мой помощник-проводник. Из чего я поняла, что он уже покинул планету, потому что ему не требовалось больше этого человеческого образа, в котором я увидела его тогда в московском переходе в жаркое лето своей студенческой молодости.

 

© А. Фролов, 2007–, вёрстка и дизайн